Павел Шакин – Русский нижний брейк (страница 5)

– А, у него есть сознание?

– Никто не знает, – серьёзно ответил Электрон, копошась в проводах, – всё это различные уровни программирования. Ни ты, ни я не творили этот мир. Мы с Бурьяном работаем над созданием самопрограммирующей программы. Модель сознания. Картонный макет. Единственное, чего мы достигли… Так это удивительный феномен, когда загоняешь алгоритм в него же, начинается цикл непроизвольного выполнения функций. Это можно наблюдать графически, но там нет иррациональности человека. Куб не может придумать сферу.

Он соединил вульгарно-красным разъёмом мой блосс с одним из шнуров кактуса, запитанным в почву. Из него капал драгоценный сок семени, и казалось, что эта капля способна творить миры.

– Фонит? – вдохновенно улыбнулся Электрон. – Уже скачалось.

Он бережно отсоединил шнур и вытянулся на полу, сомкнув ладони распрямлённых рук над головой, превратившись в расслабленную китарусскую лодочку.

– Точно скачал? – не верилось мне в успех.

– Конечно. Файл ждал тебя в буфере. Оставь бабло на табуретке.

С нежностью и прощением былых потерь я позволил себя себе одеть, открыть с уважением дверь и поторопить оказаться снаружи. Луна безмятежно сияла чистым и ровным светом. Пусть ноги мои подкашивались, а впереди ждал похмельный шлагбаум, но я с надеждой смотрел в будущее. Всю жизнь был чьим-то слугой, подмастерьем. Отныне я стану себе добрым барином, который никогда не забудет заслуг старого батрака. Меня уже ждал таксомотор – Электрон вызвал, оставшись внутри. Мы медленно шли, любуясь звёздами, господин и слуга, Ниговнаниложкин и Семён Сегреич.

Нас было двое, четыре глаза, четыре ноги, одно большое сердце, но мы были единой экспедицией, пьяным великаном, которого уже не свяжут злые лилипуты. Ловушки и напасти судьбы остались позади. Можно выдохнуть. «Не рано ли?» – отвесил мне подзатыльник слуга. Я сделал вид, что сажусь в тачку, но вдруг отскочил в сторону и куда-то помчался. Ниговнаниложкин спешил за мной, с заботой раздражённо матерясь. Я бегал быстрее, но съебаться снова не вышло. Он всегда меня догонял, немного порицал за дичь, но неизбежно отводил в тёплое место. Так мы вернулись и сели вместе в машину.

Я не мог звонить князю, не прочитав «Три измерения родины».

7

– Есть десятка?

Я открыл глаза и увидел цыганку, вчера она казалась заметно моложе. Словно десять лет прошло. Может, у цыган так устроено: к ночи наливаются юностью и силой, а к утру, их кожа сморщивается, глаза становятся наглыми и злыми. Денег просят. Вампиры. Так и давать было не за что, я её услугами не пользовался.

– Тамара, лавэ на трюмо, – промычал Киви, не открывая глаз. Его угловатое тело в странной, напоминавшей свастику позе раскинулось на тахте. Рядом безжизненным поленом лежала Галина. Она была завёрнута в цветастый платок и, кажется, не дышала.

– Вставай, мать, – ткнул её локтем Киви, и та возмущенно застонала.

Когда цыганки ушли, Киви как фокусник достал из ниоткуда бутылку коньяка. Я из вежливости опрокинул стопку и поспешил домой. На вахте общежития меня ждала записка от Кайрата: набери шефа.

– Звони, что делать, – передала телефон вахтёрша.

Я наизусть знал прямой номер князя. Только его и знал.

– Здравствуйте, это Семён.

– Будь здоров, дружок, чем порадуешь?

– Птенец в гнезде, но сперва я должен сам убедиться.

– Тогда жду завтра. Надеюсь, не разочаруешь.

Я собирался промямлить что-нибудь холуйское, когда гудки бесцеремонно заткнули мне рот. Ладно, если облажаюсь – возьму кредит. Кайрат потренируется на моих рёбрах, доводя каждый удар до совершенства, на худой конец палец отрежет. Хотя может быть, князь простит нерадивого слугу, сжалится и усыновит. И стану я с ними жить, а княгиню буду называть «мамой».

Нужно было спешить. Я поднялся в комнату и переоделся в походное. Старый рюкзак был наготове, раздувшись от спального мешка и лошадиных консервов. Прицепив чехол палатки, я отправился на железнодорожный вокзал. Там, как обычно, не заканчивался праздник. Очередной хит очередной поблядушки разрывал пространство прямым и унизительным битом, но детям карнавала нравилось. Каждый издавал звуки и дёргался на свой манер: одни исступлённо бились в экстазе и хрипели, другие плавно танцевали в обнимку и радостно матерились, причём каждое движение лохмотьев удивительным образом попадало в такт. Видимо, страсть к дешёвому пиру была прочно вплетена в спирали ДНК, которые сжимались и растягивались, словно меха гармони. Так и рождалась эта музыка – гимн бесконечного веселья вопреки законам морали и смерти. Поддатые жандармы с пониманием смотрели на пьяниц и попрошаек, которые устроили танцпол прямо на вокзальной площади под памятником боярыни Шматошпаловой – покровительницы железных дорог и бездомных. Боярыня в народном сарафане блаженно возносила руки, томно опустив веки. Она словно выполняла китарусское дыхательное упражнение для исцеления печени и души. В благостном выражении бронзового лица чувствовалось бремя боли многодетной матери. И под её раздвинутыми перстами каждый познавший свободу падения обретал последнее прибежище.

Я едва успел запрыгнуть в электричку до станции Прогресс. Следуя в этом направлении, рельсы стремились в глубь материка, подальше от Великой степи, туда, где водили дружный хоровод сосны, а трава была пропитана влагой. Это было хоть какое-то подобие тайги, где меня случайно зачали под треск морозов за окном. Грелись люди. Но затем обменялись кольцами, сделав меня заложником своей нелюбви.

В попутчики мне достались юный матрос и старушонка с откормленной болонкой. Розовощёкий юнга уткнулся взглядом в планшет, а бабушка хитро на меня поглядывала из уголков пергаментных морщин. Болонка тревожно поскуливала, обнюхивая мои сапоги.

– Ты чего, Грыжка? Ног чужих не нюхала? – сверкнула в меня умными глазками бабушка.

Я угрюмо молчал. Старушка, почувствовав слабость, продолжала сверлить меня по-рыбьи одинокими зрачками.

– Не к добру это, сынок. Дальней дорогой пахнет, опасной. Да ведь, Грыжка?

Болонка-провидец тявкнула в знак согласия, издевательски завиляв хвостом, и внимательно посмотрела на матроса. Тот ещё глубже уперся глазами в планшет, справедливо опасаясь неблагоприятных предсказаний. Грыжка, тем не менее, принюхалась к его ногам. Запах пота и морской соли, по всей видимости, не сулил ничего интересного, а потому собака снова принялась за мои сапоги.

– Кыш! – отпугнул я её и вышел покурить в тамбур.

Степь уже сменилась лесополосой, из-за которой жизнерадостно выглядывали поля подсолнухов. Небо было ясным, а я полон надежд, и никакая шавка не могла испортить мне настроение. Выйдя на безлюдном полустанке, я без труда нашёл знакомую тропинку и углубился в редкий сосновый лес.

Впервые за долгое время меня окружила тишина и я услышал, как колотится сердце. Каждый его удар пронзительно отзывался внутри, пуская круги сладостного томления. Меня будто нежно наматывали на вилку, а я был и рад размякнуть как макаронина. Говорят, мой прадед был скитником. Вот только Макар Ильич отправился жить в землянку не для того, чтобы вслушиваться в тайные движения души – на фронт попасть не хотел.

Наконец-то я добрался до знакомого холмика. Установил палатку, развёл костёр и начал готовить похлёбку. Как оказалось, внутренние волнения объяснялись не только аурой тихого леса, а в большей степени чувством голода вкупе с избытком кислорода. Хроническое похмелье также внесло свой вклад, изрядно измотав ослабленный организм. Так что я первым делом перекусил. Лишь затем выкопал планшет и подключил блосс. На экране появилось название файла – «ТИР». Я щёлкнул на загрузку и бросил планшет в палатку, собираясь отлить перед долгожданным чтением. Я едва успел расстегнуть ширинку, как вдруг раздался ужасный взрыв. Меня отшвырнуло прямо на огромную сосну. Я повалился на спину и видел, как дрожало небо. Верхушки деревьев тянули ко мне свои ветви, зазывая в какое-то нехорошее место. В голове нарастал мучительный гул. Тёплая кровь текла по лицу. Я закрыл глаза, и всё стихло.

8

– Смерть – это всего лишь окно, – удалялся эхом чей-то знакомый голос, – это окно.

– А жизнь? – мысленно обратился вдогонку я, но голос тут же затих. Будто и так сказал слишком много. Умрёшь – узнаешь.

Я с трудом приподнял веки. Взрывом планшета палатку разорвало в клочья. Меня отбросило волной на сосну, бровь была сильно рассечена. Хорошо, что не успел ничего достать из ширинки. Я смочил полотенце водкой и остановил кровь. Придётся наложить пару швов. Старая палатка спасла мне жизнь, превратившись в обугленное тряпьё. Я как-то слышал, что спецслужбы могли дистанционно взрывать любой планшет. Но я был вне сети, да и считал это бреднями. Взрывались газовые котлы, лаборатории торчков, мотоциклы гридней. Может, всё дело в блоссе и Киви решил подложить мне тротиловую свинью, а может, Электрон подкозлил при перекачке. Ох, не рад будет князь. Это с виду он добродушный дед мороз, обвешанный орденами.

Я скидал в рюкзак уцелевшие пожитки и поспешил к станции. Уже темнело, но электричка подошла быстро. Я оказался один в пустом вагоне напротив экрана телевизора. Тяжёлой, выпуклой и злобной линзой он висел над выходом в тамбур, угрожая проломить голову беспечным пассажирам. Показывали вести, холёный диктор в черной косоворотке что-то уныло бубнил про рекордные урожаи турнепса. Внезапно он оживился и начал бодро читать с бегущей строки: