Павел Шакин – Русский нижний брейк (страница 4)

– Зайдём в гости. Здесь рядом.

***

И строились большие башни

Во имя славы бытия.

Но пеплом оросились пашни,

Хлеба поела спорынья.

5

По-старинному грузный дом, с высокими потолками и невразумительно крошечными балконами, стоял напротив сквера. Дегурин долго пытался попасть пальцем в кнопку домофона, а когда достиг цели, пошёл снег. Белые хлопья торжественно кружились, не торопясь раствориться в грязи. О, я бы с радостью променял дом в Петухово на уютную квартирку, полную тепла и размеренного быта, но первая снежинка аккуратно приземлилась на мой длинный нос, и волшебный хоровод закончился. Дверь в квартиру открыл высокий парень в жёлтой майке и семейных трусах, с шеи свисали гроздья бус из лакированного арахиса.

– Буря, кого ты привел?

Дегурин провалился внутрь.

– Наш друг – Семён.

Обладатель трусов и майки взял у меня бутылку, закрыл дверь и, считая нужным представляться, скрылся в тёмном коридоре, откуда раскрывалось несколько путей, ведущих к смеху и компании. Дегурин упал на бок и попытался снять сапоги, но не вышло. Он несколько раз громко и с возмущением икнул, затем притих и погрузился в невинный сон. Я смущённо замер, едва держась на пьяных ногах, но трезвые, словно чужие, руки помогли разуться. Тут же обозначился вежливый шатен в очках, волосы затянуты в репку, и непринуждённо выразил понимание этикета:

– Электрон Купоросов.

– Семён Безложкин.

Дегурин вдруг открыл левый глаз и рот:

– Рекомендую!

– Мы лишь недавно познакомились, – оправдывался я, держа в руках смятые сапоги, с которых на старый паркет капала грязь.

Электрон, видимо, тонко чувствовал атмосферу. Он слегка ткнул босой ногой тело Дегурина, которое мирным бульдогом свернулось в калачик. С той же лёгкостью он изящно указал на вешалку. Я снял куртку и, застенчиво ссутулившись, проследовал в гостиную. Там вели беседу две девицы, человек в трусах и майке и плотный, импозантный мужчина в пиджачке а-ля гжель и широких бордовых штанах с множественными карманами. На носу гнездились аккуратные очки, рот над бородкой был растянут в хитрую и довольную улыбку, с застывшей, милой шуткой на любую оказию.

– Принесло к нам кого-то с бурей, – с ленивым пренебрежением заметил человек в трусах.

– Ну и милости просим, – блеснул здоровой эмалью его компаньон в пиджаке и приветливо кивнул: – Филипп Расперьев.

– Семён Безложкин, – смутился я, не понимая, как с ними быть.

– А это Игорёк, но мы зовем его Игрек. – Электрон представил человека в трусах и продолжил: – А это наши боевые подруги – Солянка и Петунья.

Девицы дружно рассмеялись. Сухая, остроклювая брюнетка в сиреневом сарафане и беспорядочно утыканной косичками головой вытянула ручку, которую я тактично пожал без поцелуя.

– Петрония, – улыбнулась она сдержанно, но вполне благодушно.

– Оля, – звонким колокольчиком отозвалась круглолицая подружка в традиционном сарафане с застёжками. Русые волосы были забраны кокошником со свисающими цветными стекляшками, видимо, забавы ради.

– Как, я понимаю, ты друг Бурьяна? – вкрадчиво поинтересовался Филипп, давая понять, что Дегурин был уважаем за всё, кроме пьянства.

– Мы доселе не были знакомы.

– Дурак Бурька, – вставил словечко Игрек, сканируя меня тяжёлым, свинцовым взглядом, будто я мелкий контрабандист, а он главный таможенник.

Не зная, как вести себя в подобном обществе, я решил оставить дипломатические прелюдии – капканы судьбы поджимали.

– Ребята, вы читали «Три измерения родины»?

На несколько секунд все, как по команде, замокли. И даже стекляшки Ольги перестали содрогаться от смеха. Трудно сказать, насколько могла растянуться неловкая пауза, но вдруг из коридора прицельно-точечно завопил снова очнувшийся Дегурин:

– Пацан свой! Не очкуйте! Вселенная сворачивается!

Затем он, тяжело дыша, повошкался и снова увяз в неравной борьбе с непослушными телом и сознанием. Электрон вежливо предложил прогуляться. Не испытывая иллюзий, я утвердился в своей неуместности и стал пробираться к выходу. Дегурин уже крепко и нервно спал, слегка подрагивая конечностями как недотравленный таракан. Я думал уточнить адрес в надежде вызвать таксомотор – мучительно хотелось в кабак, – но Электрон продолжал одеваться. Мы вышли на улицу. Его лицо непраздно сияло в чистом лунном свете. Тучи куда-то разбежались. Всё располагало к беседе. По градусам ударил резкий минус: корка тонкого льда вынужденно искрилась, еще зелёная растительность тоже застыла в выжидающем оцепенении.

– Тебе это зачем? – уставился на меня Электрон, его проникновенные, глубокие и расширенные зрачки тревожно поблёскивали. – Та еще дребедень.

– Люди интересуются, не КГС, хотя с бабками.

– Бояре?

– Тузы.

– Я читал эту околесицу, – брезгливо поморщился Купоросов. – Могу помочь приобрести. Мы с Бурей и не такое читали. Безобидная глупость, но с уголовным подтекстом. Сами в КГС работаем информационными адъютантами. Система делает из мухи слона, чтобы убить муху, а слона не существует. Как и мухи, но есть мухобойка как повод и предлог. Однако особенно ретивые верят в легенду, будто Вася Сварог спустился из Верхней Руси не как водолаз, а в качестве моста, намекая на несколько иное взаимоотношение пространств. Более того, он выставляет себя нижнерусским относительно высших сфер. Но нужно быть предельно осторожным, понимаешь? Зря яйца не высовывать. И даже ночью око филина не дремлет, и ясный месяц словно острый серп навис над каждой шей, каждым гербом… Это оттуда. Сколько заплатишь?

– Косарь.

Электрон расплылся в довольной улыбке:

– Достаточно. Приходи завтра с блоссом.

***

Все думали, что все едины –

Солдаты спичек в коробке.

Узлы забытой пуповины

Вдруг вспыхнули в горящей мгле.

***

6

Погода на Атаманском полуострове была неустойчива как неваляшка. Борзовское море охлаждало и бодрило северно-ментоловым дыханием застойный ил Шахтёрского моря, встречаясь с ним в заливе. Отовсюду, словно на сходку, стягивались набыченные тучи, и температурный режим не позволял ни напрячься, ни расслабиться. Местные были привыкшими и генетически чувствовали атмосферу задом. Каждый крепостной имел шорты со сланцами, резиновые сапоги, каучуковый дождевик и фуфайку на случай резкого холода. Я родился в Сибири, и никак не мог понять хулиганской изменчивости климата. Так и на следующий день, после лёгкого мороза и слякоти как при неловкой прелюдии, я очутился под палящим солнцем в заляпанных сапогах и жарком кафтане. Остаток вчерашней ночи я провёл на паркете, в прихожей одной знакомой дамы, что проживала поблизости, компенсировав дискомфорт вторжения гостинцем игристого вина. Модная куртка где-то осела в извилистых подворотнях столицы. Пот обильно сочился из пор, но это никого не удивляло. Некоторые персонажи даже в зной не вылезали из китарусских пуховиков, потея лишь от спутанности и напряженности мыслей. Наоборот, местный люд, наблюдая моё положение и наряд, стекался ко мне разрозненной волей улья: закалённые прошедшей молодостью старушки пытались всучить мне банные веники, указывая ими на сонных шлюх, а цыганята предлагали дешёвый и опасный кайф. И даже воробьи преследовали меня, будто из карманов щедро крошились батоны. Едва не поддавшись напору действительности, я огрызнулся и бросил из кармана монеты на дорогу. Старушки, цыганята и воробьи презрительно встрепенулись, ожидая подношения пощедрее. И даже путаны зазевали, брезгливо от меня отвернувшись. Снег успел растаять, и сапоги болезненно чавкали, когда я с усилием поднимал колени. Подворотни столицы тонули в грязи, куда с парадных проспектов стекалось всё непотребство. Постоянно таскать с собой пиратский блоссфелбдий было крайне неосмотрительно. Я приблизился к скоплению курящих водил, которые оживлённо обсуждали вчерашний матч по лапте между Тмутараканью и Китежом и поехал домой за бюлоссом.

Когда вернулся, сразу споткнулся о невидимую корягу. Помню, как приближалась земля, но вместо мягкой грязи уткнулся носом в засохшую глину. Водила уехал, я отжался от тверди и позвонил в домофон. Дверь открыли, я поднялся и увидел беспокойного Электрона.

– Быстрее, – он заметно нервничал, – я не подготовил перекачку.

Меня поволокли в самую дальнюю комнату, я даже не снял обувь. Там, в большом фитоаквариуме гнездился огромный селен цериус, его щупальца беспомощно бились об оргстекло тюрьмы, а неоновая лампа стыдливо обнажала, как токи информации проносились сквозь ткани растения. Кактус пугающе цвёл, каждый его цветок стремился обратиться обратно в иглу, чтобы скрыть экстатический принцип взаимодействия природных структур. Я вспомнил детство, мёртвые тела животных давали нам жизнь и тепло. И вдруг кактус загадочно подмигнул мне, словно упрекнув в необходимости есть, спариваться и гордо умирать, пресытившись собой. Он будто под фотосинтезом осознавал, как ущербны эти обезьяны, которые умеют лишь хуячить друг друга. Да. Я не был растением, в мечтах я видел себя светоносной и легкомысленной жар-птицей, свободно и одиноко парящей над сумрачной сырой землёй. Дурак пьяный. Обычная макака.

– Не думай много, – посетовал Электрон, когда пульсация ускорилась. Кактус был пронизан проводами и капельницами с питательными растворами. Невольник, знающий древний язык, своим внутренним зрением он видел в человеке лишь сгусток органических удобрений.