Павел Самусенко – Трезубец (страница 9)

Напряжение росло. Марк не знал что говорить.

– Ты с ним некрасиво поступил! – отец закипел, не сдержался, и начал громкое нравоучение, в ответ на которое Марк хотел бы что-нибудь сказать, да ничего в свою защиту в голову не приходило. – Как ты мог оставить его на холоде?! А если он заболеет? Чем ты думал?! – Марк не знал, что на это всё сказать, а если и пытался, то отец его тут же перебивал. Василий Иванович был очень зол.

Максим, сидя в кресле у камина и попивая тёпленький чаёк, слышал всё это и наслаждался, в отличие от Мелиссы. Её эта ссора вгоняла в краску.

Не выдавая своего стыда и делая вид, будто ничего не происходит, Мелисса подошла к Максиму и завязала с ним разговор.

– Что это там у нас за крики такие?

– Я думаю ничего особенного. Всего лишь кто-то не поделил бутылку водки.

Это немного развеселило Мелиссу.

Максим, одним глотком, допил чай и поставил пустую чашку. Там их стояло уже четыре.

– Мы-то с вами, надеюсь, не будем втянуты в эту ссору? – улыбаясь, говорил ей Максим.

– Нет, конечно! Только вот когда начинать праздновать? Вот-вот начнут бить часы.

– И вправду. Как же летит время, – смотря на настенные часы, которые показывают без семи двенадцать. – Ну что ж. Видимо, мне придётся встречать новый год один на один с прелестной леди.

– Похоже на то, – улыбаясь, ответила Мелисса. – Тет-а-тет.

– Точно!

Ёлка горит яркими, разноцветными огнями. В камине пылает огонь. Телевизор транслирует весёлую новогоднюю передачу. Стол накрыт праздничными блюдами. Довольный Максим сидит возле камина и срывает фольгу с бутылки шампанского. Остаётся около минуты, и Мелисса зовёт отца и брата за стол.

Ещё полминуты, и они спускаются.

– Наконец-то. Вся семья в сборе, – излучая хорошее настроение, изрекает Максим.

На самом-то деле, не вся: Павла не было, но его и не ждали. Он ничего не обещал, как обычно. Мелисса могла бы настоятельно попросить, и тогда бы он был, но она этого не сделала. Когда у Павла есть время, он с семьёй, а так он обычно всегда с людьми, которые, по его мнению, нуждаются в помощи. Если он не пришёл, значит, кому-то помогает. Есть несчастные, одинокие, и он им нужен. Павел – настоящий священник, пример истинного служителя Бога, и его отсутствие хоть и печалит семью, но не расстраивает её в корень.

Пока Максим пожимал руку Марку, они демонстративно обменялись фразами дружеского общения:

– Маааарк, – злорадной улыбкой пропел Максим.

– Максим.

– Рад тебя видеть, снова.

Часы пробили двенадцать. Марк без желания отнёсся к открытию шампанского, и тогда эту миссию взял на себя Максим. Он открыл бутылку красиво, профессионально, практически без пены, а та, которая была, слетела Марку на ногу. Как только все выпили, стали приниматься за еду, как тут же встаёт Василий Иванович и быстренько бежит на кухню за солью – ему всегда всё кажется недосоленным.

– Мало соли, везде. Мелисса, где соль? – кричал Василий Иванович из кухни.

– Как я могла забыть, – ринулась к отцу на помощь дочь. Она забыла поставить на стол солонку. – По-моему на холодильнике. Подожди, её только нужно пополнить.

На это коротенькое время Максим с Марком остались одни.

– Ну что? – улыбаясь, произнёс Максим.

– Что?

– Я здесь, как ты видишь.

Да, Максим сидел за семейным столом и Марк не понимал: каким образом он здесь, за столом, в чистой рубашке. Неужто он и вправду знакомый отца – задавался вопросом Марк, так как толком ничего не понял из слов рассерженного отца, кроме одних нравоучений и обвинений.

– Я думал, ты лжёшь, что знаешь моего отца.

Максим лукаво улыбнулся и шёпотом предупредил Марка:

– Он не знает, что ты был в милиции.

– Ну, спасибо, – выдавил сарказм Марк, но ни он, ни его недовольное лицо не портили весёлое настроение Максима.

Позитив Максима зажигал весельем в доме всех, кроме Марка. Марк мало говорил и часто из-подо лба смотрел на весельчака Максима.

Так начался Новый год. Максим легко находил темы для разговора. Знал, какие шутки применять, чтобы развеселить Василия Ивановича и Мелиссу. Марку было не так весело, но он не покидал стола, словно не хотел оставлять Максима со своей семьёй. Марк побаивался Максима, особенно когда он брал в руку нож.

– Максим, передай-ка ножик, пожалуйста, – попросил Василий Иванович.

– О, без проблем. Внимание! – воскликнул Максим, чтобы все обратили свой взгляд на его руки. Максим подкинул нож вверх. В этот миг дыхание у всех сидящих за столом затаилось. Нож долетел практически до потолка, а затем начал падать вниз и впился лезвием в жареного цыплёнка, лежавшего на столе по правую руку хозяина дома. Это произвело впечатление на всех.

– Ничего себе! – удивился Василий Иванович.

– Вау! – восторженно произнесла Мелисса.

Марк промолчал. После этого трюка на его лице остался только страх.

– Когда-то давно учился их метать, – сказал Максим, подкинул нож вверх и потянулся за следующим.

– О нет, не надо, Максим, – встревожился Василий Иванович.

– Не волнуйтесь. Нож в моей руке безобидней Вашей вилки.

Максим ловко жонглировал приборами. Потом он взял вилку около пустой тарелки, видимо, приготовленной для Павла, и кинул её в мишень дартса. Дартс висел далеко, и вилка уверенно вошла прямо в середину цели. Такая способность насторожила Марка, сделав Максима в его глазах ещё более талантливо-опасной личностью. Других, это тока повеселило. Дальше, всё было ещё интереснее, потому что Максим в представлениях не останавливался: жонглировал бокалами, ловил нож зубами, проглатывал целиком целую ножку курицы. Максим производил впечатление на всех, кроме Марка.

Семейный ужин за столом, где всем есть о чём поговорить, кроме Марка.

– Вот мой любимый писатель Манн Дутье, – гордо заявляет Мелисса.

– Не слышал о таком, – задумывается Максим.

– И я что-то не припомню, – с задумчивым видом добавляет Василий Иванович, смотря в потолок. – А о чём он писал?

– О насилии.

Если кто шуршал или хоть как ни будь шумел, то после этого, все чуточку приутихли.

– Он всегда испытывает страх за родных, близких, свою любовь, в конце концов, если она конечно у него есть, и описывает это от лица главных действующих лиц: как боится за них, что им где-то там могут причинить физическую боль, оставить душевную травму, и всё такое. Так необычно, правдоподобно, и тем самым понятливо описывает, будто с ним это произошло. На самом же деле, этот страх генерирует та мизерная вероятность, что это ЯКОБЫ может произойти! Вы понимаете, какой это абсурд? Это как не летать на самолёте лишь потому, что есть ноль целых и семь миллиардная тысячная вероятность того, что ты можешь разбиться. И вот, этот самый страх, его просто переполняет, он его чуть ли не сводит с ума. С помощью этого острого чувства, он смог писать интересные истории, в которых очень точно передавал читателям жуткую атмосферу и переживания главных героев, ставших жертвами жестокого насилия. Короче, человек психически не здоров.

– Ну почему, может просто у человека такие вот страхи. Не стоит сразу судить и так жестоко умозаключать.

– Нет, – перебивает Мелисса отца. – Рекламные агенты делали акцент на психическое отклонение, и это как раз таки и привлекло в большей мере читателей.

– Может у него душевная травма?

– Выдуманная травма.

– Хм. Интересно, – и потянулся к бутербродам.

– От него долгое время уже не выходило ни одной книги, – продолжила Мелисса.

– Творческий кризис? – с бутербродом во рту, еле выговаривает Василий Иванович.

– Да нет. Творческим кризисом это не назовёшь. Кто-то писал, что он влюбился, то ли женился и детей завёл… В общем, теперь не хочет возвращаться в мир тьмы и ужаса, о котором писал. Другие толкали свою версию, типа он просто изменил своё абсурдное мышление. Мол, Манн понял, что любимые его люди могут быть убиты везде, всегда: где бы они ни были, в любую секунду – везде есть свой процент вероятности умереть.

– Вряд ли, как ты говоришь, изменил своё мышление и исцелился, – разламывая куриную грудку, излагает свою версию на этот счёт Максим. – Однозначно, этот писатель болен, и он никогда не излечится, а перестал писать потому, что вероятно стал бояться отдачи.

– Какой?

– Что найдутся такие слабоумные люди, которым захочется сделать дорогим ему людям то, о чём он так красноречиво писал в своих книгах.

– Не знаю, может быть. Я же говорю, для пиара или нет, о нём писали как о психически нездоровом человеке, страдающего такими фобиями как виргинитифобия.

– Виргинитифобия свойственно больше женскому полу. И как я понимаю, тут идёт речь о страхе не столько как о себе, а как о своих близких.

– Ну да.