Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 9)

Одной гимназистке воткнули между ног штык... А расстреливали так: стреляют и смотрят не так, чтобы попасть смертельно, а как-нибудь, дают залп и наперегонки бегут к еще живым расстрелянным. И хватают из одежды то, что перед залпом каждый наметил на своей жертве[56].

На следующий день, 16 февраля, было расклеено второе воззвание Семесенко;

В ночь с 14 на 15 февраля горстка людей подняла восстание против нас. Это дело одних жидов. Я принял необходимые меры для его подавления.

И тогда же собрались гласные Думы, которым Семесенко рассказал, как он «расправился» с восставшими большевиками. В ответном слове Т. Ф. Верхола, глава Земской управы и украинский патриот, назвал то, что произошло в Проскурове, несмываемым позором для Украины, а самого Семесенко заклеймил атаманом разбойников: «Вы боретесь против большевиков. Но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, были большевиками? Вы утверждаете, что евреи дают большевиков... Разве вы не знаете, что есть еще больше большевиков и среди украинцев и других наций?.. Атаман, ты думал построить Украину на еврейской крови, так знай, что этим ты погубил Украину...»

Семесенко «обещал» убийства прекратить и потребовал срочно, в течение двух дней, захоронить убитых. На территории проскуровского Еврейского кладбища была вырыта огромная братская могила. Закончили все только 18 февраля, причем многие трупы стали жертвами еще и мародерства: с них снимали одежду, обувь, срывали серьги и кольца.

«Обещая» прекратить убийства, Семесенко уже позаботился об их продолжении. Он запросил местные власти в Ярмолинцах, Фельштине и других местечках и селах Проскуровского уезда на предмет наличия у них большевиков. Все поселения заверили его, что большевиков у них нет и что их еврейское население весьма благожелательно относится к петлюровской власти. Один только начальник Фельштинской почты Басюк телеграфировал, что тут у них большевистское гнездо, которое нужно уничтожить. После чего Семесенко отправил туда отряд гайдамаков, который прибыл в село 17 февраля, заночевав в том числе и у местных евреев.

Тем временем все тот же Верхола узнал об этом и потребовал у Семесенко отозвать из Фельштина свой карательный отряд. Семесенко даже послал в Фельштин новую телеграмму с приказом своему отряду не устраивать в местечке погром, но Басюк скрыл ее.

И вот в воскресенье, 18 февраля, погром — прямое продолжение проскуровской резни — повторился в Фельштине. Там, по минимальным подсчетам, было убито 500 евреев и ранено 120, из которых около 100 впоследствии умерло. Присяги на казаках здесь не было, так что в Фельштине погромщики не только убивали, но и грабили и насиловали, несколько домов подожгли. Крестьяне из ближайших сел по своей гиенской привычке не участвовали в погроме, но охотно — в грабеже домов, повозками вывозя имущество евреев, иногда они преследовали евреев-беглецов. Но были и случаи спасения: целые семьи прятались у соседей. Как впоследствии оказалось, Басюк мстил фельштинским евреям, которые месяц назад написали на его откровенный антисемитизм жалобу. Узнав о жалобе, Басюк сказал: «Они написали на меня донос черными чернилами, а я напишу на них донос красными». И свою угрозу выполнил...

...Сам Семесенко докладывал Петлюре — видимо, несколько привирая — о 4000 уничтоженных евреев, включая, очевидно, и Фельштин. По приблизительному подсчету А.И. Гиллерсона, уполномоченного Отдела помощи погромленным при Российской организации Красного Креста на Украине, всего было убито свыше 1200 человек, кроме того — умерла половина из более чем 600 раненых[57]. По данным С. Гусева-Оренбургского, в Проскурове убито 1600 (плюс 300 умерших из 600 раненых), а в Фельштине 435 евреев[58]. Уточненные же данные Л. Малюковой и Е. Розенблата по убитым: вместе с Фельштином — 2235 человек[59].

Семен Дубнов, узнавший о февральском проскуровском погроме только в апреле, заметил:

Новая гайдаматчина хуже старой, потомки Гонты превзошли предков[60].

А еще через четыре месяца — в июне 1919 года — в Проскурове был еще один погром. И снова противостояние петлюровцев и Красной армии, снова поражение красных и снова — еврейский погром, во время которого было убито «всего-то» 40 евреев:

Сравнивая эти цифры с итогами февральской резни, проскуровские евреи с горькой иронией называли этот погром «милосердным»[61].

Вот еще один «знаменитый» петлюровский погром — от 26-28 марта 1920 года — в Тетиеве, что в 150 км к юго-западу от Киева: там и тогда проживало около 6 тысяч евреев. Собственно, погромов в Тетиеве было три: первый — еще в августе 1919 года, в исполнении отряда (банды) братьев Дмитрия и Алексея Соколовских. Возможно, в бою именно с этими погромщиками погиб командир местной еврейской самообороны Гирш Турий.

Второй — в конце марта 1920 года, когда бывшие петлюровские офицеры — Куравский, Островский, Чайковский и другие, при непосредственном участии местного Союза кооперативов и районного отделения Укрбанка, — организовали летучий отряд, или попросту банду численностью в несколько десятков человек. 23 марта в 11 ночи они налетели на Тетиев, в котором пост начальника советской милиции сумел занять один из них — Чайковский. Он заранее снял патрули, банда окружила комиссариат и начала обстрел. Красноармейцам удалось тогда нападение отбить, но часть из них присоединилась к нападавшим. И 26 марта, когда бандиты вновь напали на Тетиев, красноармейцы, оказавшись в меньшинстве, вынуждены были отступить.

Куравский собрал сход жителей, а его заместитель, Островский, произнес горячительную речь, в которой призвал:

...уничтожить всех евреев от мала до велика, от ребенка до старика девяносто лет, и тогда лишь они сумеют жить спокойно... Подняв два пальца, призывал всех поклясться, что ни один из них не пощадит никого и не польстится никакими деньгами. После речи Островского они рассыпались по местечку и началась оргия убийства, поджога и грабежа. Жгли и убивали беспощадно всех. В синагогах все чердаки были запружены спрятавшимися там евреями. Повстанцы, окружив синагогу, подожгли их и не выпустили ни одного... Из горевшей синагоги выскочил один весьма популярный среди крестьян еврей М. Пекер. Бандиты схватили его и принялись рубить шашками; когда некоторые из крестьян попробовали его защитить — Куравский, начальник банды, подошел и сказал: "Пусть он будет лучший, но раз он еврей, его надо уничтожить». И Пекер был разрублен на мелкие кусочки. Все, кто был в синагогах, сгорели.

Кому удалось спастись из пожара, тот не спасся от шашек, ружей, лопат и вил бандитов. Маленьких детей подбрасывали, и, ударившись об мостовую, они разбивались, обдавая всех окружающих кровью и мясом. Маленьким детям выкалывали глаза. Были выставлены заградительные отряды, и, если кому-либо удавалось бежать, его задерживали и убивали. В диаметре нескольких верст были разосланы конные разъезды, и, если поймали кого-нибудь из евреев, его уничтожали. В окрестностях Тетиева до сих пор валяются сотни разлагающихся трупов.

Прибывшему Погребищенскому отряду красноармейцев удалось спасти около 1500 человек, а остальные, свыше 4000 душ, были поголовно уничтожены... Самое энергичное содействие повстанческому движению оказывают Тетиевский Раенбанк и все местные поляки[62].

Фрума Красная чудом уцелела в Тетиевском погроме, но — в третьем! Он состоялся 12 апреля 1920 года, движущей силой были не петлюровцы, а все местное — сплошь русское — крестьянское население местечка и окрестных сел, недовольное большевистской властью. Именно тогда, а не во второй погром, судя по ее рассказу, тысячи людей были сожжены в синагоге. Командовали погромом Степанский, Бонгар и Перевалов, стрельба и мародерство поощрялись.

Цитирую ее свидетельство:

Через два месяца я возвратилась в м. Тетиев, чтобы отдать свой последний долг родителям. Местечка не узнала. Не уцелело ни одно здание. Повсюду простиралось открытое место; кое-где еще торчали обгоревшие пни и развалины, повсюду валялись ничтожные остатки имущества и целые груды костей. Лиц уже нельзя было узнать. Тел уже не было, были одни только скелеты, кости. Повсюду валялись человеческие руки, ноги, туловища. От той синагоги, которая сделалась братской могилой стольких невинных людей, остались одни колонны, все это место было завалено целыми грудами человеческих черепов, костей. Это было какое-то мертвое поле, какая-то безумная могила. Повсюду валялись остатки одежды, свитки изорванной Торы. На одной колонне возле печки с поднятыми вверх руками висел еврей. Он, как видно, хотел слезть с чердака, но его подстрелили. И он, зацепившись за колонну, так и застыл. Было что-то безумное, что-то страшное в этой фигуре[63].

Интересно, что и в Тетиеве — та же, что и в Проскурове, фанатичная заточенность на убийство. Только к холоду клинков здесь прибавился жар сожженной синагоги, что и привело к рекордному числу жертв[64].

Совершенно очевидно: банды от силы в сотню человек за считаные дни могли уничтожить тысячи душ только при всесторонней помощи и «поддержке» местных и окрестных жителей — не-евреев. Они-то уж точно не подписывались ни под каким «мораторием на мародерство»! Некоторые из них поэтому делали свой хозяйский обход разоренных погромщиками еврейских домов и квартир. А некоторые, наоборот, спасали тех евреев, которых еще можно было спасти.