Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 8)
Но, пожалуй, самым знаменитым был другой Киевский еврейский погром — тот, что учинили Добровольческие войска в октябре 1919 года, когда Белая гвардия, некогда сплошь офицерская косточка, люмпенизировалась и полуразложилась[49].
Добровольцы вошли в Киев 31 августа 1919 года, и на протяжении всего сентября в городе шел эдакий ползучий «тихий погром» . Погромщики — армия, банда или население — собирались малыми группами и уходили трясти жидов, а военная администрация им это как бы не позволяла, но так, что раз за разом у нее это все хуже получалось — не позволять. Жертвы у «тихого погрома» в сентябре были, но — считаные единицы.
Но 14 октября дерзкий красноармейский налет, пусть и совсем ненадолго, но выбил белых из Киева. Спасаясь от большевиков, жители вместе с войсками А. М. Драгомирова покинули город и засели на левом берегу, в Дарнице: около 60 тысяч киевлян, среди которых почти не было евреев. Поползли слухи: евреи — предатели, евреи — восторженно встречали Красную армию, евреи — стреляли по отступающим войскам, евреи — обливали их из окон кипятком и кислотой (sic!) и т.п.
И когда деникинцы, рассвирепев, уже назавтра начали отвоевывать Киев, то за ними с 14 по 19 октября потянулся ночной погромный шлейф. Именно ночной, потому что погромщики — а большинство среди них составляли нижние чины Вооруженных сил Юга России, рядовые казаки да кубанцы из полка Шкуро — опасались светиться днем. Было тогда убито, по разным оценкам, от 300 до 600 человек, массовыми были изнасилования.
Погромщики ходили по домам и квартирам ватагами по 5-6 человек в каждой. Вслед за армейскими часто — чисто по-шакальи, «второй волной» — приходили и местные. Отрядов еврейской самообороны как таковых не было, и своеобразным инструментом защиты стала тогда «акустика»: дружный крик и вой громимых и стук по металлу — и так целыми домами и даже кварталами! Этот концерт навсегда запомнил и запечатлел в своих мемуарах Илья Эренбург:
В черных домах всю ночь напролет кричали женщины, старики, дети; казалось, что кричат дома, улицы, город[50].
Этот сводный звук заменял сирену, и когда — и если — на звук прибывали драгомировские офицерские патрули, погромщики всегда рассеивались и таяли в ночи.
...Но даже на столь широком багровом фоне Проскуровский[51], от 15 февраля 1919 года, погром отчетливо выделялся[52]. И не тем, что примерно половину населения города составляли тогда евреи, и не тем, что пришелся он на шабат, и даже не выдающимся масштабом числа жертв, о чем еще будет сказано[53].
Более всего Проскуровский погром выделялся другим — своей принципиальной геноцидальностью! Рядовые гайдамаки присягали под знаменем — присягали в том, что грабить еврейское добро они не будут, что насиловать еврейских баб они не будут, а сосредоточатся на главном и только на нем — на убийстве, убийстве, убийстве и еще раз на убийстве евреев, причем не абы каким, а только холодным оружием, без траты пуль! Любо!..
Власть в Проскурове менялась чаще, чем в Киеве, но до февраля 1919 года погромов здесь не было. Композиция местной власти выглядела так: городской голова Сикора, поляк, председатель городской Думы — доктор Ставинский, тоже поляк. Военный комендант — Киверчук, бывший фельдфебель царской армии: именно он и стал главным вдохновителем и подстрекателем к погрому. Комиссар — бывший народный учитель Таранович. Город охранялся милицией, подчиненной коменданту, но городское самоуправление ей и ему не доверяло и организовало собственные вооруженные отряды самообороны, состоявшие преимущественно из евреев, — так называемую квартальную охрану с христианином Гурским и евреем Шенкманом во главе. Естественно, Киверчук чинил самообороне всяческие затруднения, а за три недели до погрома хитростью заставил их самораспуститься, обещав жителям обеспечить в городе надежный порядок.
5 февраля в город — для отдыха после боев и несения гарнизонной службы — вошли Запорожская казацкая бригада Украинского республиканского войска имени Головного атамана Петлюры и 3-й Гайдамацкий полк (со шлейфом погромной репутации) под общим командованием атамана Ивана Семесенко (1894-1920).
6 февраля атаман известил городскую думу о том, что приступает к исполнению обязанностей начальника гарнизона. В тот же день по городу был расклеен следующий его приказ:
1. Объявляется осадное положение в Проскурове и уезде. Всякое движение после семи часов вечера разрешается лишь по письменному разрешению штаба Запорожской бригады...
...6. Предлагаю населению прекратить свои анархические взрывы. У меня достаточно сил, чтобы бороться с вами. Больше, чем других, я предостерегаю жидов. Знайте, что вы — народ всеми нациями нелюбимый, а вы творите такие беспорядки между христианским людом. Разве вы не хотите жить? Разве вам не жаль свою нацию? Пока вас не трогают — сидите молча, а то такая несчастная нация баламутит бедный люд.
Ознакомившись с этими «тезисами», встревоженный Шенкман отправился к Семесенко, чтобы лично с ним познакомиться. Тот его принял очень любезно и в видах предотвращения погромов и грабежей обещал снабдить квартальную охрану оружием и оказать ей всяческое содействие.
Между тем в начале февраля 1919 года большевики уже изгнали петлюровскую Директорию из Киева, сам Петлюра перебрался в Винницу, а большевики, эсеры и левоэсеры-боротьбисты готовили вооруженное восстание против него во всей Подольской губернии. Намечено оно было на ночь с 14 на 15 февраля и начаться должно было в Житомире. Но туда неожиданно прибыли значительные петлюровские силы, после чего начало восстания перенесли в Проскуров, где на казарменной основе квартировали уже разагитированные большевиками солдаты 15-го Белгородского и 8-го Подольского полков.
В ночь с 14 на 15 февраля большевики начали восстание силами всего в 200 человек. К ним присоединилась лишь незначительная часть гарнизона, ибо сведения о большевистском брожении в нем были преувеличены.
Восставшие, арестовав офицеров и коменданта Киверчука, двинулись на железнодорожную станцию, где в вагонах квартировали казаки. Но семесенковцев оказалось куда больше, чем ожидалось, и солдаты, практически не вступая в бой, при первых же выстрелах вернулись в казармы. Семесенко за несколько часов разгромил восстание, а главные заговорщики — больше вики — все разбежались!
Освободившийся из-под ареста Киверчук на вопрос, кто его арестовал, провокационно соврал: «Жиды из квартальной охраны». На самом же деле среди восставших были кто угодно, но вину возложили на проскуровских евреев, не подозревавших ни о восстании, ни о своей близящейся участи.
Выставив своим казакам и гайдамакам на вокзале пышное угощение с водкой и коньяком, Семесенко обратился к ним с речью. Он говорил им, что жиды, эти самые опасные враги украинского народа, собирались вырезать всех казаков и гайдамаков и что теперь необходимо им достойно отомстить.
Он заставил гайдамаков поклясться перед украинским знаменем, что они вырежут всех жидов Проскурова, не применяя огнестрельного оружия, не грабя жидовского добра и не насилуя жидовок! Поставленная им задача — убивать, убивать и еще раз убивать, используя при этом только холодное оружие: шашки, штыки и т. п. Запротестовал только один сотник, что едва не стоило ему жизни.
С самим погромом (иногда его называют еще «кровавой баней») не затянули: он состоялся в тот же день, 15 февраля, тотчас же после обеда. Присягнув перед знаменем, казаки и гайдамаки выстроились и с песнями и музыкой направились от вокзала в город...
В два часа пополудни на главной улице Проскурова появился конный отряд красношлычных гайдамаков численностью в 450 человек[54]. Когда он поравнялся с еврейским кварталом, раздался свист командиров и гайдамаки спешились. Оставив лошадей под присмотром дежурных, группами в пять-восемь-десять человек они рассыпались по еврейским улицам и вламывались в еврейские дома. Организованно, по команде принялись за дело, прибегая только к холодному оружию. Шли из дома в дом и резали, кололи, рубили всех подряд. Действовали так тихо и спокойно, что евреи на соседних улицах и не подозревали, что происходит. На перекрестках стояли гайдамаки и убивали бегущих евреев.
Резня закончилась, как и началась, свистом командиров. Гайдамаки побежали к своим коням, вскочили на них, выстроились и с песнями и музыкой вернулись на вокзал.
В тот же день, 15 февраля, петлюровцы зверски зарубили вставшего на защиту еврейского населения 37-летнего протодьякона Проскуровского кафедрального собора Климентия Васильевича Катчеровского (это его настоящая фамилия), отца троих малолетних детей от 2 до 9 лет. Во время погрома многие другие украинцы, русские и поляки, соседи и друзья, с риском для себя самих спасали евреев, прятали их в своих домах и подвалах.
По одним сведениям, резня продолжалась три-четыре часа, по другим — шесть с половиной. Погибло, по разным оценкам, от 1600 до 4000 человек, ранено не менее 700, не менее 900 детей стали сиротами.
Вот как смачно описывал Проскуровский погром очевидец, а возможно, и сам погромщик, ставший потом классиком украинской советской поэзии, — Владимир Сосюра:
Старшины говорили, что это евреи сагитировали белгородцев[55]. Говорили, что казаки первого куреня поклялись под флагом денег не брать, а только резать. Они пошли в город и вырезали почти всю проскуровскую еврейскую бедноту. Портных и сапожников. В буржуазные кварталы они не заглядывали. Был один казак, который знал еврейский язык. Он подходил с товарищами к запертой двери и обращался к перепуганным жителям на еврейском языке. Ему открывали...