Павел Полян – Бабий Яр. Реалии (страница 126)
Итак, Бабий Яр — не более чем инструмент украинской идентичности в ее борьбе против Империи, а все прочее лабуда. И тогда, естественно, и Щаранский, и Хржановский, и Кличко, и Лаудер, и Вакарчук, и Квасьневский, и Пинчук, и Блайх, и Алексиевич — агенты даже не коллаборанта Фридмана, а напрямую Кремля.
Еврейские активисты условного «Антиджойнта», научившиеся ломать, но не научившиеся строить, живо напоминают старуху из «Сказки о рыбаке и золотой рыбке». И, если эта их «борьба» и является продолжением какой-нибудь традиции, то это не традиция Эренбурга, Виктора Некрасова и Левитаса, как они, возможно, о себе иной раз думают, а традиция Хрущева, Подгорного, Коротченко, Щербицкого и других идеологов и практикантов девиза: «Над Бабьим Яром? Памятнику? — Нет!..»
Впрочем, ситуация еще хуже, значительно хуже.
Вот Виталий Нахманович не устает повторять, что не одних евреев тут косточки лежат, точнее, лежали бы, когда б не сожгли. И что не один на свете был еврейский геноцид, что был еще и цыганский. И что вообще: Бабий Яр — лишь толика потрясений, что происходили на Украине. Имея тут в виду Голодомор и Куреневский сель, он, как и украинская историография в целом, упорно не замечает погромы[1235].
Нахманович — вот новое слово в методологии истории! — призывал разъевреить Бабий Яр и заморозить проблему, ссылаясь на предполагаемый им перекос данных о соучастии украинцев в Холокосте:
В рамках настоящего исследования мы стараемся не касаться лишний раз болезненной темы участия украинской полиции в расстрелах в Бабьем Яру. По возможности, при цитировании документов мы исключаем места, посвященные собственно исполнителям конкретных акций. Повторяем, это делается не для того, чтобы затушевать проблему, а для того, чтобы не поднимать походя вопросы, требующие обстоятельного и взвешенного подхода[1236].
В более позднем тексте Нахмановича читаем:
Было бы ошибкой считать сложившуюся ситуацию результатом чьего-то злого умысла. Проблема заключается в принципиально разных взглядах на сам символизм Бабьего Яра. Еврейская община и мир за пределами Украины рассматривают Бабий Яр исключительно как символ Холокоста, тогда как для Украины это символ многих трагедий, произошедших во время нацистской оккупации.
Для города Киева это еще и символ всей его долгой истории до и после Великой Отечественной войны, в том числе захоронения жертв Голодомора и советского террора на кладбищах, прилегающих к оврагу, кощунственное уничтожение исторического некрополя, Куреневская трагедия и др. Отсутствие в современной Украине общей [модели] памяти о Второй мировой войне и о Холокосте делает невозможным окончание этого спора хотя бы на внутреннем уровне в рамках единой и общепризнанной модели. Нельзя сказать, что такая модель была бы приемлема для международного еврейского сообщества, которое до сих пор <sic!> является влиятельным участником всех непрекращающихся споров вокруг мемориального пространства Бабьего Яра.
Очевидно, что разрешение этой ситуации следует искать выше, на идеологическом уровне. Вызов Бабьего Яра требует существенно обновленных подходов, которые включали бы в себя такие радикальные шаги, как «встраивание» Холокоста во всеобщую мировую историю, его превращение из уникального события во всеобщий символ и, наконец, возвращение к истории Самого Бога <sic!> как высшего источника человеческой нравственности. Так же очевидно, что такая задача гораздо шире, чем вопрос о том, как устроить даже такое выдающееся место памяти, как Бабий Яр в достойном виде. Текущая ситуация в Украине и остальной мир не дают надежды на скорое решение этих глобальных проблем. Поэтому нам остается только охранять Бабий Яр для будущих поколений (выделено мной. —
Тут, конечно, особенно трогателен принцип «возвращения к истории Самого Бога как высшего источника человеческой нравственности». У перечисленных выше советских атеистов-партийцев — супостатов памятования Бабьего Яра — такого внушительного союзника не бывало ни разу — в лучшем случае Сталин!
А вот признание в осознанности миссии охранения и сохранения Бабьего Яра для будущих поколений, в надежде, что ли, на большую индефферентность внуков к еврейской начинке оврага, выглядит не только искренним, но и довольно грозным. Оно многое объясняет в поведении историка в той войне символов, в которой он с самого начала активно участвует. Миссия не только холодильная, но и холодящая — с учетом того, что демография, алия и геополитика склонны довести само еврейство на Украине до исторического минимума.
В этой связи тем более примечателен, хоть и тем более лукав, призыв украинского философа Мирослава Мариновича к солидарности всех мучеников Бабьего Яра и признания за всеми их категориями жертвенной равноположности и равновесомости:
В Бабьем Яру казнили прежде всего евреев, но не только евреев. Все идеологии должны замолчать перед лицом этой солидарности мученичества... При формировании будущего коммеморативного пространства Бабьего Яра недопустимы «моно»-подходы, будь то мононациональные, монорелигиозные или моноконфессиональные. Вместо этого требуется сумма частных, дискретная чувствительность к чьей-то (любой) боли[1238].
Но призыв этот — рейдерский! Зато — чистый бальзам на раны чувствительного сердца современного оуновца.
Вот ведь, оказывается, что: к отвратительной советской «интернациональной» модели жертв национал-социализма, возрожденной в глуповатом местечковом нарративе «порайонного геноцида советского народа», можно прийти и с еще одной — несколько неожиданной — стороны: с ультранационалистской!
Есть, впрочем, еще несколько «нарративов».
Первый — снобистский. Его суть: никакой мемориализации в этом страшном и святом месте не нужно, пусть каждый человек носит эту трагедию в себе и только в себе («Мой Бабий Яр», так сказать, — по лекалу книг типа «Мой Пушкин», «Мой Чехов» и т.п.). Так что, в сущности, и приходить сюда не обязательно, все и так есть у тебя в душе и на сердце, соедини проводки — и заискрит. А если надо подробнее — ищи в книгах. Для музея в такой конструкции и места нет: зачем?
Заметный представитель такого подхода — Йоханан Петровский-Штерн[1239], никогда и ни за что, по его словам, не заглядывающий за ворота мемориалов Холокоста в Европе. Об этом он рассказал, в частности, 31 мая 2021 года в онлайн-лекции под названием «Бабий Яр: из оврага — тем, кто сверху»[1240].
Казалось бы, зашкаливающая претенциозность названия — «De Profundis!» —предполагает глубоко выверенный философский и остраненный взгляд на презренную суету, на все то, что происходит где-то там наверху, на битвы партий и нарративов и прочие затеи ветреные. Но нет: для Хржановского у Петровского находится сколько угодно реакций и эмоций.
Ирина Щербакова после лекции задала коллеге законный вопрос: а как поступать с теми, кто ничего не знает, но пришел в мемориальное место ровно за тем, чтобы что-то узнать? С теми, кто — так уж в их жизни сложилось — элементарно не отличает еврейских букв от армянских?
Но до ответа — всем «тем, кто сверху», — коллега не снизошел.
Другой нарратив нежданно-негаданно сам предстал передо мной в сентябре 2009 года, когда Центрально-Европейский университет пригласил меня в Киев на семинар по методологии истории.
Программа была интенсивной, но не чрезмерно: четыре дня плотных дискуссий в одном из подвалов Киево-Могилянской академии, посередине недели экскурсия в Умань, от которой я сразу же отказался: перспектива проехать 200 верст, чтобы хлебать кисель вельможной пошлости и сусальности в допотоцкой «Софиевке», где я уже дважды был, не завораживала.
Между тем сроки проведения семинара счастливо совпали с двумя событиями — с еврейским Новым Годом и с годовщиной главных расстрелов в Бабьем Яру. О первом напоминали многочисленные «Шана Това!» в переписке и хасидские лапсердаки в самолете и в аэропорту «Борисполь», а о втором — пшеничные косы канатом-венком у Юлии Тимошенко и она сама в теленовостях — с государственным венком в руках у подножья государственного же памятника всем погибшим в Бабьем Яру.
Не сразу, но сообразил, что Шана Това и брацлавский раб Нахман — тоже ведь Умань. И решил съездить.
Прознав про некоторый наш интерес в автобусе к исторической могиле раба Нахмана, экскурсоводша с прической и манерами райкомовского инструктора ВЛКСМ вся вспыхнула, но сдержалась, не вспылила. Всю дорогу она мстила нам, истово крестясь на проезжаемые церкви и хрипя в микрофон о доблести шановних героив — гетьманов и гайдамакив. То, что никто ее не слушал, ее только заводило.
Ее надежды на то, что наш автобус просто не пропустят к могиле, с треском не оправдались: звонок накануне одного из киевских еврейских руководителей[1241] мэру Умани сработал — и всюду, куда только можно было, мы без помех проехали. Милиции было много: около 400 человек, как нам потом сказали. Мы, историки-методологи в цивильных одеждах, женщины и мужчины, все с непокрытыми головами — мы зримо выделялись в паломнической толпе, так что милиционеры иногда останавливали нас и для порядка спрашивали, кто мы такие. А один даже поинтересовался сокрушенно: «Тоже ихней религии будете?»