Павел Некрасов – Пепел. Книга вторая. Бездна (страница 11)

– Тебя тоже уберут. Не обольщайся. Если до тебя не доберутся они, ты сам себя прикончишь.

– Как-то так. Вот так сам себе и стрельну в лоб или в сердце.

– Тогда уж стреляй в сердце. Один выстрел в голову не всегда гарантирует смерть. А выстрелить второй раз, ты уже не сможешь.

Обычно договорившись до такого, они теряли друг к другу интерес. Пулька утыкался в телевизор, а Алекс бродил по ночному саду. С утра Пулька уходил в город, Алекс же две недели безвылазно просидел за забором. Его изуродованная душа металась как птица в клетке. В то лето он впервые задумался о будущем и попытался объяснить все, что узнал и успел понять. В то лето Вик Лейднер, потомок поволжских немцев, в глазах своего окружения слегка рехнется и начнет делать первые неуклюжие наметки «Записок». А спустя четыре года его на самом деле застрелят, как бешеного пса. Застрелят свои же, когда он возьмет за правило выходить по ночам в городской парк и убивать бродяг. Каждую неделю по два человека. Он совсем уже спятит в свои неполные двадцать два года. И когда они придут за ним, он встретит палачей улыбкой. Встанет на колени и завяжет глаза витым каратеистским поясом.

Он будет стоять перед ними на коленях, обнаженный по пояс, мускулистый и сухой, похожий на фаворита с воскресных скачек. И мастер слежки Пулька не выдержит и отвернется. В этот момент в нем тоже что-то сломается.

После того, как с Алексом было покончено, они обыскали квартиру и забрали все, что могло выдать связь убитого и убийц. Тогда же Пулька нашел шизофреническая исповедь свихнувшегося убийцы и назвал ее «Записки охотника».

А в восемьдесят седьмом году он вполне понимал и себя, и Алекса. И Алекс еще понимал себя и все остальное.

– Нужно стать неприметным, – говорил он. – Мы проехали полстраны, прикрываясь ученическими билетами. Мы можем проехать полмира и найти кого угодно, если это потребуется. Дай только срок.

К вечеру Пулька приносил полиэтиленовую канистру яблочного вина, в которых русские мужики носят бочковое пиво, и неизменно приглашал к столу напарника.

– Нет, – также неизменно отказывался тот. – Голова должна быть ясной…»

Страница закончилась. Федор аккуратно сложил листы в стопку, но не удержался, выдернул последний, прочитал завершающий абзац и вслух произнес слово: «Конец».

Федор произнес слово: «Конец!», и вдруг почувствовал такое облегчение, словно разрешился от бремени, которое не давало покоя ни душе его, ни воображению.

– Ну, – как бы оправдываясь, сказал он. – Может быть, ничего этого не было. Но очень похоже на правду. Очень похоже!

Он откинулся на жесткую спинку рабочего стула и, заломив руки за голову, посмотрел в потолок. Вытянул губы трубочкой, погримасничал и вновь заговорил вслух. Заговорил так, словно в кабинете был кто-то еще:

– Ты уж меня, Пулька, прости, но я тебя умертвил! Можно было в живых оставить, но ведь ты у нас всегда хотел быть героем! А герои погибают в страшных мучениях, в отличие от нас простых смертных. Это закон человечьего бытия. Герои обязаны принимать танталовы муки, вдохновляя нас на будничный подвиг жизни. Друг мой, – оставив пафос, задумчиво пробормотал он. – Вместо того чтобы вытравливать из себя героя и превращаться в полную задницу, ты обязан был принять мученический венец. Но человек слаб, человек слаб…

– С кем это ты?

Он не заметил, как в кабинет заглянула Лена.

– Иди сюда, – Федор притянул ее к себе, посадил на колени и прошептал на ухо: – Закончил я свой рассказ. Все теперь в нем, кого знал и кого придумал. И ты, и я…

– Успокоился наконец? – улыбнулась она.

– Нет! – Федор рассмеялся.

Она прижалась к нему, положила на плечо голову. В кабинете стало тихо. За окном белел ноябрьский вечер. Изредка пролетали в воздухе снежинки.

Так в тишине просидели они несколько минут. В голове у Федора колобродили невесомые мысли, громоздились одна на одну, складывались, как в детском калейдоскопе в сказочные картины. Если бы не Лена, навалившаяся на него ласковой тяжестью, он наверняка забылся бы в этой протяжной тишине.

– Нина звонила, – тихо сказала она.

– Да? – Федор посмотрел в окно.

– Ей очень плохо.

– Да, ей нужно быть сильной сейчас.

Она уловила в его голосе равнодушные нотки:

– Что-то я тебя, Верхошатцев, не пойму!

– А что такое? – не понял он.

– Тебе плевать на нее?

– О, Господи! Да с чего бы это? – попытался оправдаться он, но Лена уже ничего не слушала.

– Она, между прочим, ждет ребенка и сейчас ей очень тяжело!

Она решительно высвободилась из объятия и вышла из кабинета. Федор проводил ее задумчивым взглядом.

Он тоже встал и прошелся, разминая затекшие ноги. Но вскоре вернулся за стол и принялся перебирать черновики.

Через час ударил долгожданный мороз. И дома, и деревья, и потемневшие от времени заборы, все стало седым от инея. Малоснежная уральская осень подходила к концу.

Еще через час зашло солнце. На полнеба расплескался холодный малиновый закат, и чисто выбеленные снегом и изморосью улицы окутались синеватыми сумерками.

Федор стоял возле окна и смотрел на вечернюю зарю. В этот час у него вдруг появилось осязаемое предчувствие беды. Он попытался отогнать его, но не смог. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он лег на диван и взял в руки журнал. Но спустя несколько минут, поймал себя на том, что из всего текста видит только две строчки, два изречения Будды Шакьямуни10.

Незаметно его мысли обратились к прошлому. А вскоре он задремал, только вскинулся еще и пробормотал сквозь сон:

– Мы встретимся в следующих жизнях…

Проснулся уже среди ночи. Долго лежал в темноте, пытаясь отделить реальность от сновидения. Перед глазами все еще плавилось багровое, темное небо со всполохами молний и столбами смерчей на горизонте.

Постепенно он вспомнил, что ему приснился Михаил. Он о чем-то предупреждал, но о чем именно Федор так и не вспомнил.

Он закрыл глаза и попытался услышать его голос.

«Странно иногда оборачивается жизнь, – думал он. – Таким как Говорухин, жизнь отмеряют короткую, но как много они успевают сделать. Наверное, это и есть настоящие герои. Не полукровки вроде Пульки. А высеченные из гранита титаны! Как хорошо и приятно быть героем. Наверняка они не знают сомнений, но прекрасно знают, что есть зло. И знают, как с ним бороться. Хотя, если судить по делам Михаила, в этом вопросе он был слегка близорук».

Федор попытался вспомнить его. Вспомнить, как Говорухин говорил, ходил, улыбался. Но не смог. И это было странно, потому что при жизни Михаила их невозможно было отличить.

– Каждый выбирает для себя11, – Федор подошел к окну.

Ночь была светлой, за облаками пряталась луна. Крыши домов и построек, дороги и палисадники припорошило свежим снегом. Свет уличных фонарей играл на тонком рисунке, намерзшем по краешку оконного стекла.

Он нашел на столе сигареты и присел на столешницу. На сердце у него было невыразимо печально оттого, что жизнь струится как ручей с горы и по прошествии лет вновь иссякнет.

– Не уберегли мы тебя, Миша…

Он щелкнул зажигалкой и увидел свое отражение в окне. Он еще раз попытался вспомнить Говорухина и вдруг осознал, что почти все осталось в прошлом. Но иногда его будут навещать призраки ушедших в небытие.

А утро было морозным и свежим. И они решили прогуляться по городу. И Федор вновь ощутил, как время плавно перетекает из будущего в прошлое. А Лена без умолку говорила о Нине. Накануне они весь вечер болтали по телефону. Вчерашняя обида растаяла. Федор улыбнулся, он уже понимал, что жена скрывает от него беременность. Но едва он заговорил с ней об этом, как она вновь завела разговор о скорой поездке в Татск.

– Ты ведь не хочешь к ним, Верхошатцев. Я это вижу!

– Неправда!

– А Нина нас ждет, – с обидой выговаривала ему Лена. – А ну-ка, посмотри мне в глаза! Что-то ты темнишь!

Времени было около одиннадцати часов утра. Улица в этот час казалась пустой. Через три квартала от них начинались районы многоэтажек. Но тишина в городе была такой, словно впереди раскинулось чистое поле.

Федор резко остановился и притянул ее к себе.

– Тебе нравится здесь?

Она смотрела на него так, словно не расслышала ни единого слова.

– Давай, уедем к Нине прямо сейчас! – он еще крепче обнял ее.

Она улыбнулась и покачала головой:

– Нет. Мы с ней обо всем договорились.

Ровно через неделю таким же морозным утром Федор долил в бак горючее, завел двигатель и оставил машину прогреваться. И только сейчас он пожалел, что летом решил не возвращаться в Каменск, а остановил свой выбор на Медянске12, где ни родни у них не было, ни знакомых. Но в то время ему казалось, что это лучший из вариантов поменять обстановку после тоскливого и долгого сидения в огромной ивлиевской квартире, когда они боялись оставить Нину без присмотра и пытались повлиять на нее, убедить, доказать очевидные вещи. Именно тогда у него закружились на грани предощущений первые сцены из «Гибельных записок».

Когда Нина пришла в себя, когда миновала опасность, что она сделает с собой какую-нибудь глупость, Федор уехал на родину и после недолгого путешествия остановил выбор на небольшом уральском городке. Медянск ничем не отличался от близлежащих городов. Но выбор был сделан, и Федор решил поселиться в незнакомом месте, где никто не помешал бы ему работать над повестью. Сейчас он уже не помнил: думал ли о жене? Видно решил, что для нее рай будет и в шалаше. Но сегодня вдруг усомнился в том, захочет ли она вернуться из Татска.