Павел Некрасов – Пепел. Книга вторая. Бездна (страница 13)

Он открыл перед ней входную дверь.

Дом Лапина был построен в викторианском стиле. На первом этаже хозяйственные помещения, просторный холл, кухня, гостиная и спальня для гостей. На втором этаже хозяйские спальни, кабинеты и ванные комнаты. Наверх вела лестница, выложенная цветным мрамором.

– Будьте добры, помогите гостье, – распорядился Киселев.

– Где Борис? – отсутствие Лапина начинало раздражать ее.

– Вас ждут в кабинете.

– Дети с ним?

Он задумчиво посмотрел на нее. Ей даже показалось, что она сказала лишнее.

Лапин встретил ее в дверях. Она не обратила внимания, как сильно он изменился. Сухо поздоровалась, протянутую для пожатия руку не заметила. Лапин кивнул на кресло, сам сел напротив. Все его движения были замедленными, словно ему не хватало сил.

– Устраивайся удобней, разговор может получиться долгим.

– Что вам налить, Нина Викторовна?

– Минеральной воды.

– Сегодня я попытался вспомнить, сколько лет мы не виделись, – руки Лапина лежали на подлокотниках, длинные кисти были расслаблены, только от нервного тика изредка подрагивали пальцы.

И еще Нина обратила внимание на его вздувшиеся вены и старческий оттенок кожи.

– Пять лет, – она приняла из рук Киселева стакан воды.

Валерий Сергеевич передвигался по кабинету бесшумно, как тень. Наверняка в его присутствии следовало выбирать выражения.

– Уже пять лет, – кивнул Лапин. – Как быстро летит время.

– Зачем ты позвал меня?

Лапин медлил с ответом, осторожно поглаживая высохшей ладонью подлокотник.

– Обстоятельства складываются таким образом, что я вынужден назначить тебя опекуном наших детей. Скоро я не смогу воспитывать и поддерживать их.

После его слов в кабинете повисла ватная тишина. Нина недоверчиво смотрела на Лапина. Киселев внимательно наблюдал за ней. А Лапин продолжал поглаживать подлокотник кресла.

– А ты изменился, – повинуясь импульсу, сказала она. – Я твоих глаз не узнаю.

– Ты тоже изменилась.

– Помогаешь детским домам, старикам. Теперь многие тебя запомнят.

– Никто меня не запомнит. Все заняты собой. А на том свете меня черти заждались.

– Говоришь страшные слова…

– Правда – это не страшно. Так что ты скажешь?

– Господи, – выдохнула она. – А сам-то ты как думаешь?! Что я могу сказать, кроме слова: «Да»! Но я не знаю, как вы живете? Что с вами происходит? – она покачала головой. – Не собираюсь я обвинять тебя ни в чем. Но и забывать того, что ты сделал, тоже не собираюсь! Пять лет я видела детей за спинами твоей охраны. Пять лет я не могла подойти к ним, обнять, поговорить! Можешь ты это понять?.. Пять лет, Борис!

И пока она говорила это, в ее сердце ломалось что-то хрупкое, но очень колкое, как ледок в осенних лужах. А голова Лапина от ее слов склонялась все ниже. И еще она поняла, что он на самом деле очень плох, и страхи его не напрасны. – Это унизительно! Ты не можешь представить, как это унизительно приехать сюда и разговаривать с тобой!

– Нина, – перебил ее Лапин. – Я хочу извиниться перед тобой. Прости!

И снова их оглушило ватной тишиной. Нина смотрела на него, по ее щекам катились слезы.

– Нина Викторовна, – Киселев подался вперед.

– Нет! – она с трудом проглотила тугой комок, застрявший в горле. – Все хорошо… теперь я могу увидеть детей?

– Значит, ты согласна? – еще раз спросил ее Лапин, под ноги себе он уже не смотрел.

– Да, Борис! Конечно, я согласна!

– Валерий Сергеевич, будьте добры, проводите Нину Викторовну в детскую.

Они одновременно поднялись. Лапин остался в кресле. Теперь он смотрел куда-то поверх ее головы, и по его лицу невозможно было понять, о чем он думает. Нина сделала такое движение, словно хотела пожать ему руку, но передумала и вышла из кабинета.

Как только за ними закрылась дверь, Лапин с трудом перевел дыхание. Он несколько раз натужно сморгнул и вытер уголки глаз. Сердце в его груди ныло, а в голове пульсировала острая боль, словно в затылок воткнули вязальную спицу.

Когда Нина поднялась наверх, ноги ее едва держали. И если бы не короткие реплики Киселева: «Сюда, Нина Викторовна!», «Это здесь, Нина Викторовна!», она могла принять происходящее за сон.

В коридоре она резко остановилась.

– Скажите, это вы посоветовали Борису встретиться со мной?

– Нет, что вы, – отозвался тот, – это его собственное решение. У вас еще будут вопросы?

– Да. Где дети?

Она не могла понять, почему до сих пор не увидела их. Подумала даже, уж не под замком ли держат.

– Прошу вас, – Киселев открыл перед ней одну из дверей. – Я оставлю вас наедине.

– Конечно, – она зашла в комнату и закрыла за собой дверь.

Возможно, их первая встреча могла сложится иначе. Но едва она увидела детей – потеряла сознание.

В себя она пришла спустя пару мгновений. Дети не успели ни испугаться, ни понять, что происходит. Ее появление для них тоже стало неожиданностью.

– Мама? – прошептала Аня. – Мамочка! – и бросилась к ней.

А Лапин в это время глотал лекарства. Он ясно представлял происходившее в детской. Трудно сказать, что творилось в его душе: божился ли он в этот миг, проклинал себя или радовался счастью близких?

Киселев же, услышав звук падения, рванулся в детскую. Но за неплотно прикрытой дверью послышался возглас: «Мама? Мамочка!», и невнятный, быстрый женский говор.

Он спустился вниз и прошел на кухню. Здесь было прохладно. На электрической плите сверкали стеклом и нержавеющей сталью кастрюли и сковороды со снедью. За длинным столом сидела пожилая кухарка в ярко-зеленом халате и чепце того же цвета. Возле нее стоял миниатюрный радиоприемник и бормотал ласковым, обволакивающим голосом: «Осуществляя транскрипции скрипичных концертов для клавира, Бах обычно ограничивался почти буквальным перенесением скрипичной партии в клавесинную с добавлением в левой руке басового сопровождения и тональной транспозицией произведения на тон ниже…»15

– Здравствуй, Семеновна! – поздоровался с ней Киселев. – В филармонию поступать собираешься?

– Ну что там, Валера? – необычайно богатым голосом отозвалась та.

– Все хорошо! Все нормально! Чаем угостишь?

Семеновна проворно встала, и роста она оказалась богатырского под стать голосу.

Киселев сел за стол. Семеновна поставила перед ним стакан свежего душистого чая.

– Закуси вот пряничками мятными, – приговаривала она, выставляя туесок.

– Спасибо, – Киселев с удовольствием отхлебнул из стакана.

– А может тебе медку добавить?

– Спасибо, не нужно.

– Ну и ладно. Я с тобой за компанию тоже чайку попью.

Она вернулась на место. Из приемника доносились мощные переливы камерной музыки. Киселев отставил стакан в сторону и настроил его на музыкальную волну.

– Исторический факт, Семеновна! Оказывается, в тех местах, где в девятнадцатом веке появились чайные, они повсеместно вытеснили кабаки. Водки народ начинал пить меньше. Вот ведь удивительная история.

– Очень даже может быть! Чай ведь тоже располагает к беседе. Только у нас и чая хорошего нет. Вот, помню, раньше чай был исключительного качества! Хоть и смеются, что краснодарский чай – самый северный чай в мире!

Киселев хмыкнул в ответ и задумчиво посмотрел в свой стакан.