Павел Некрасов – Пепел. Книга первая. Паутина (страница 9)

– Понятно, – кивнул Селиванов. – И много у вас этих «шибко грамотных» людей?

– Да, почитай, все комсомольцы.

Селиванов с Пресняковым снова переглянулись. Обоим стало понятно, что арест Чащина не был произволом. За простоватой внешностью скрывался сообразительный и хитрый человек. Он даже сейчас исподволь и довольно умело запутывал следствие. По крайней мере, впечатление создавалось такое.

– И что же там в газетах было написано о смерти «царя»?

– Известно, что было написано: не уберегли царя, сначала врачей его разогнали и пересажали, а потом и самого погубили! Врачей-то не было царя спасти! Вот и умер царь!

– Погодите-ка, дорогой вы мой человек, – с расстановкой произнес Селиванов. – На допросах вы все это уже излагали или договорились так говорить к нашему прибытию? Вы знали, что из Москвы следователи едут?

– Отчего же не знать-то?! Все про это знали.

– Ефим Павлович, вы успели записать показания подозреваемого?

– Да, из слова в слово.

– В таком случае, отойдем к окну – пошепчемся!

Они на самом деле отошли к окну и принялись переговариваться вполголоса. При этом оба не сводили с арестанта глаз.

– Ефим Павлович, ты понимаешь, что здесь произошло?

– Утаивание достоверной информации? Вы это имеете в виду?

– И это тоже. Но однажды я уже сталкивался с подобным. Колхозники создали миф. Из достоверной информации до нас дошел только вывод о том, что деревни захлестнул религиозный психоз. Но мы с вами выяснили, что этот психоз имеет под собой отнюдь не религиозную подоплеку. И должен быть тот, кто смог увязать разрозненные события и распустить, по сути своей, чудовищные слухи. Но это уже зацепка!

– Согласен с вами, – кивнул Пресняков. – Я могу допросить остальных в другом кабинете. Теперь я знаю, о чем именно спрашивать. А вы занимайтесь Чащиным.

– Да, мы так и поступим. Думаю, удастся вытянуть из него еще много интересного. Вопрос в другом, если они, не таясь, рассказали подоплеку неповиновения, как это могло быть неверно интерпретировано местными коллегами? Я опасаюсь, что дело может оказаться еще сложней, чем предполагал. Но мы все выясним! Сейчас я схожу на доклад к Николаю Ефимовичу. Охрана! – громко сказал он и добавил, когда конвойный появился: – До моего прибытия глаз с подозреваемого не спускать!

Он стремительно вышел из кабинета.

3. Стая

Лосик пронзительно свистнул и улыбнулся. С балок, с высокого потолка опрокинулся иней. Он сеялся в воздухе невесомым полотнищем и вскоре покрыл бетонный пол белоснежным покрывалом. Здесь за ветром было намного теплей. А еще он мимолетно подумал, что вслед за ними прилетят прирученные гавриками голуби. По утрам они будут стремительной стайкой кувыркаться над ангаром, будут сидеть на перекрытиях под крышей, будут ласково переговариваться в вечерних сумерках, гадить, драться и добивать своих. Как это делают люди. Он нахмурился, увидев все это так отчетливо, словно побывал в будущем и оглянулся на приоткрытую дверь.

В его жилах текла русская и польская кровь. Но со временем славянского в чертах лица почти не осталось. Узкие темные глаза и прямые волосы, которые с годами стали иссиня-черными. Широкие скулы, волевой подбородок, четко очерченный, короткий вздернутый нос и длинный почти безгубый рот. Он словно сошел с небрежных и тонких азиатских рисунков на рисовой бумаге с лицом неподвижным, бесстрастным и хищным, как у плотоядной птицы.

Сегодня его поиски летнего пристанища закончились. Он еще раз окинул ангар взглядом и свистнул. Но уже по-другому, не от избытка чувств, а коротко и требовательно. Сел на деревянный ящик и закурил. Он был доволен.

– Вот это берлога! – голос вошедшего раскатился по ангару и отскочил от высоких сводов.

– Химик, – улыбнулся Лось. – Мы все-таки не зря притащились сюда!

Один из появившихся в ангаре был его ровесником. Если бы не светлые волосы, выбившиеся из-под спортивной шапочки, их трудно было различить. Только когда Лосик поднялся с ящика, стало заметно, что он ниже и тщедушнее своего товарища. Второй, пацаненок лет одиннадцати, грязный, худенький оборванец доедал ватрушку с творогом.

– Лось, покурим, – он заискивающе улыбнулся и несколько раз подпрыгнул на месте, сбивая с ботинок налипшие комья снега.

– Не докурить, как бабу не допихать, – вполголоса заметил Химик, внимательно оглядывая ангар.

– Жмоня, – Лосик притянул к себе оборванца. – Сколько раз тебе говорить: не торопись, пережевывай, не глотай еду кусками. Двести грамм хорошо пережеванного хлеба – как двести грамм мяса.

Химик скептически усмехнулся и пошел вдоль стены. Повадками он напоминал дикую кошку.

– Покурим, – Жмоня снова подергал Лосика за рукав.

– Ватагу Рябчика в этих местах замели! – зычно произнес Химик.

– Рябчик всегда дураком был, – отозвался Лосик. – А дерьмо к нему само прилипало.

– Почему «был», почему «нарывался»?

– Ты не слышал?!

Жмоня сидел на ящике возле стены и осоловело смотрел на узкие окна под потолком, в его пальцах курилась почти дотлевшая сигарета. Его быстро сморило в тепле и в тишине. Бешеный ветер и яркое солнце остались за стенами ангара. Он изредка затягивался, слушая гул ветра снаружи.

– Что тут делали интересно? – Химик с Лосиком присели на корточки. – Гараж или мастерская?

– Гараж с мастерской…

Химик выгодно отличался от своих спутников, был одет по погоде, выглядел сытым и ухоженным. Он был вором-карманником и с беспризорниками путался только из-за Лосика. Они со времен детского дома считали друг друга братьями.

– Держи, Жмонька! – он бросил оборванцу пакетик леденцов, вынул из-за пазухи плитку шоколада и половиной угостил Лосика. Тот разломил свою долю и часть убрал в карман. Химик усмехнулся: – Зря ты с ней спутался. Кинет.

– Не кинет, – Лосик сплюнул. – Она верная.

– Весь мир – бардак, все бабы – бляди.

Лосик искоса посмотрел на него и тоже усмехнулся.

– Когда гавриков сюда приведешь? – спросил тот.

– Их сначала в кучу собрать надо.

– Чё ты с ними путаешься, братан? Тонну времени потерял! Займись реальным делом. Мы с тобой горы свернем и карманы баблом набьем!

– Не могу, – Лосик постучал себя по груди. – У меня вот здесь так много всего. Не могу я пацанов бросить, отвечаю за них.

– Ты только за себя отвечаешь, – Химик сплюнул и поднялся. – Херово это: спасать засранцев и самому становиться засранцем.

Он прошелся по хрустящему инею, попыхивая сигаретой. И сказал так громко, что из сумеречных углов снова выскочило гулкое эхо:

– Мы накажем их, Лось! Обнесем бобров19, нычки жомкнем!.. Бля буду, фартанет… – Химик посмотрел на Жмоню. – Да, Жмонька?!

Тот очнулся от полудремы и рассмеялся дробным старческим смехом. И лицо у него вдруг тоже сделалось старым. А Химик теперь улыбался так, словно на самом деле видел счастье воровское. Смех в этом богом забытом месте казался звериным плачем.

Лосик подошел к воротам и с трудом приоткрыл вмонтированную в них дверь. Ослепительный солнечный луч взрезал сумеречную темноту ангара. Снаружи крутилась снежная круговерть. Он вышел на улицу и на мгновение захлебнулся от яростного ветра. Но все же сделал несколько шагов навстречу бешеной снежной круговерти. За его спиной высился огромный, вросший в сугробы ангар. А перед ним раскинулось поле в кипящей кисее снега. На горизонте бледное небо и поле сливались, а справа и слева темнел лес.

– Это будет, брат, будет, – прошептал Лосик и рассмеялся. Его лицо стало мокрым от растаявшего снега.

В последних числах марта, когда кодла обустроилась на новом месте, зима пуганула холодом. За ночь крепкий морозец сковал оттаявшую землю, и под грубо сколоченными нарами потянуло стылым сквозняком. Первым в то злополучное утро не выдержал Рубик. Шелестя мешком за пазухой, спрыгнул с нар и, лязгая от холода зубами, побежал разводить костер. Проснувшиеся гаврики наблюдали за ним из-под старых одеял и ветоши. Рубик навалил в костровище щепы с хворостом, запалил бересту и раскурил безобразный, засаленный окурок сигары.

Костер занялся ярко и дружно. Дым призрачным веретеном вытянулся к открытому на крыше люку. После этого на нарах зашевелились. От потревоженного тряпья и одежды поднялся удушливый смрад.

Лосик проснулся от шума за стеной. Он с подругой занял небольшую биндюгу в дальнем конце ангара. Лосик потянулся и осторожно сел, стараясь не потревожить ее. Отблески костра солнечными зайчиками играли в окне из стеклоблоков.

Он несколько мгновений заворожено смотрел на волшебную игру света. А потом, словно очнувшись, погладил подругу по мягким коротко остриженным волосам. Она вздрогнула от прикосновения и грациозно, возбуждая юные чресла, перевернулась на спину. Лосик прикоснулся губами к ее теплой щеке.

И в этот момент за стеной страшно со скрежетом грохнуло, и вслед за этим раздался оглушительный обезьяний вопль. Аня с головой ушла под одеяло, а Лосик по-кошачьи прыгнул от кровати к дверям биндюги.

Воздух в ангаре был серым и удушливым от поднятых взрывом золы и пепла. А на нарах кто-то обгадился со страху.

Гаврики орали и визжали, как компания развеселившихся школьников. Лизавета хохотала так, будто в нее вселилась тысяча чертей. В углу тускло мерцали язычки пламени. Одна из головешек попала в кучу хвороста, и через минуту он грозил превратиться в гигантский костер.

Сбивая с ног встречных, Лосик подбежал к воротам. Навалившись всем телом, сначала откатил одну створку, потом другую. Из ангара потянуло чадом и застоявшимся смрадом. Теплый воздух плотной волной тек поверху ворот, растворяясь в безоблачной синеве неба. Лосик отошел в сторону. Он только сейчас заметил, что ночью был мороз, что уже начался рассвет, и солнце вот-вот поднимется над горизонтом.