Павел Некрасов – Пепел. Книга первая. Паутина (страница 8)

– Вот товарищи из Москвы как раз и выяснят, что это за массовый психоз, – кивнул Русаков. – Мы с тобой все варианты перебрали, а до правды так и не добрались. А психоз ли это? Может, это тщательно продуманная тактика врага? Надо бы расстрелять двоих-троих по законам военного времени. Остальные моментально в сознание придут! Или я не прав? Революционный террор и не такие язвы каленым железом выжигал.

Было заметно, что председатель райисполкома и начальник милиции приятели.

– Ты, Василий Трофимович, опять за свое!

– А как еще, скажи на милость?! Они объявили нам войну. Значит, и приговор нужно выносить по законам военного времени.

Товарищи из Москвы помалкивали. За пять минут дороги от райкома до интерната на каждого из них навалилась одуряющая усталость. Даже щепетильный в таких вопросах Николай Ефимович пропустил мимо ушей предложение Русакова приступить к расстрелам без суда и следствия.

Сквер с госучреждениями на самом деле был центром местной географии. Тянулись от него на четыре угла широкие улицы, а уже они ветвились жилыми кварталами. Они шли по улице с двухэтажными деревянными бараками. Редкие фонари выхватывали из темноты нехитрую обстановку: дощатый тротуар, уже оттаявшую до грунта дорогу с ледяной корочкой в колеях, широкие обочины с утоптанным грязным снегом. Потом развернулся пустырь, огороженный невысоким беленым частоколом, калиткой и воротами, над которыми белел какой-то лозунг с темными буквами, надпись невозможно было разобрать в потемках. Посреди пустыря темнело двухэтажное здание с освещенным высоким крыльцом. Это и был интернат.

Как только Первушин отворил калитку, на крыльцо вышла высокая женщина в длинном пальто. Наверное, завхоз и повар Елистратова поджидала их возле окна на входе. Ее лицо тоже белело под копной темных волос, но черты ее лица невозможно было разобрать, как и буквы на лозунге.

– Галина Николаевна! Товарищ Елистратова, вот и гости твои наконец добрались! – зычно провозгласил Первушин. – Заждалась уже! Встречай гостей хлебом-солью!

Она ответила на его речь улыбкой. Химия между ними чувствовалась сразу.

– Здравствуйте, товарищи, – произнесла мягким и негромким голосом. – Чувствуйте себя как дома! Сейчас я поясню, как обустроен интернат. Столовая, как и кухня с гардеробом и уборными, находятся на первом этаже. На втором этаже находятся спальни. Вас пятнадцать человек. Я приготовила в трех комнатах по пять постелей, чтобы вы не мешали друг другу. Ну вот, кажется, и все! Прошу вас! Столовая налево, поешьте перед сном и ложитесь отдыхать.

Утром Ефиму Павловичу показалось, что не успел он закрыть глаза, как тут же прозвенел будильник. Времени было около восьми часов. Он сел и с силой растер лицо. Николай Ефимович стоял возле окна. Солнце уже взошло, но утро было неярким, то ли окна выходили на северную сторону, то ли небо было затянуто облаками. Ефим Павлович наскоро оделся, захватил щетку с зубным порошком и пошел в уборную. На лестнице он столкнулся с подсобным рабочим – не старым еще, но каким-то изможденным мужчиной в ватных штанах и ватнике, обут он был в обрезанные по щиколотку валенки в чунях. Он нес охапку дров, видимо, протапливал голландки в их спальнях. Печи были расставлены так, чтобы отапливать сразу по две спальни, их дверки выходили в коридор.

– Здравствуйте, – невнятно пробурчал истопник.

– Доброе утро! – кивнул в ответ Ефим Павлович.

Если бы он не работал в подобных районах по месту службы, обстановка наверняка подействовала на него угнетающе. Но пока что бо́льшая часть народа так и жила, война нанесла удар по крепнущей экономике и быту страны Советов.

Спустя десять минут все, кроме двух друзей-ученых, собрались в столовой. Галина Николаевна уже накрыла на стол. Меню было небогатым, но весьма калорийным: тушеный картофель с мясом, сладкая пшенная каша, сдобренная сливочным маслом, горячий чай, свежее коровье молоко и домашнее печенье на сметане.

Ученые появились к концу завтрака, они выглядели отдохнувшими и довольными.

– А мы, знаете ли, чудно прогулялись по окрестностям! – громогласно заявил Горшенев. – Приятного аппетита, товарищи!

Они сели за стол и продолжили беседу на французском. Галина Николаевна присела к ним и тоже включилась в разговор. Судя по тому, что ученых это не удивило, на французском они разговаривали с ней уже по прибытию. Слушая их, несложно было представить, что находишься в дореволюционном светском салоне, либо во Франции.

Закончив завтрак, Николай Ефимович некоторое время сидел, перелистывая записную книжку. Когда с завтраком закончил последний из коллег, он встал и поблагодарил Галину Николаевну за угощение. Вслед за ним поднялись остальные, только ученые продолжали постукивать ложками по тарелкам.

Так же группой они вышли из интерната и направились к райкому. Пока что следователи носили форму. А гражданские специалисты уже надели стеганные штаны и куртки16. Со стороны десант из Москвы выглядел внушительно. Только ученые не сменили пальто и шляпы на повседневную одежду в полевых условиях.

Николай Ефимович поставил перед каждым задачу еще за завтраком. Как только они оказались перед госучреждениями, группа разделилась, часть направилась в райком, часть в райисполком, часть в отделение милиции и прокуратуру. Ученые взяли курс на поселковый архив. Пресняков подошел к водителям и коротко переговорил с ними.

К полудню следственные мероприятия накрыли весь поселок. Николай Ефимович остался в райкоме, как он и обещал на ночном заседании, – опросил каждого партийного и советского работника, работавшего в поселке. Племянника вместе с Селивановым он отправил допрашивать арестантов. Тех еще не перевезли в областной центр и содержали в КПЗ. Была среди них и женщина, благо, что камер предварительного заключения было две.

Допрашивать решили по одному подозреваемому. Заняли кабинет заместителя начальника по оперативной работе. Хозяин кабинета переговорил с ними накоротке, выложил на стол все материалы, собранные милицией по этому делу, и ушел на станцию МТС17. Ночью там произошла пьянка с поножовщиной, сейчас предстояло выявить всех участников и пострадавших. Ни обращений в милицию, ни тем более заявлений от пострадавших так и не поступило. Собственно говоря, их и не ждали.

– Вот сейчас мы и нащупаем местную почву под ногами, – сказал Селиванов, приготовив блокнот и футляр с заправленными авторучками.

Первым на допрос привели Чащина Афанасия Петровича, как предполагаемого зачинщика саботажа. Это был высокий сухопарый мужик шестидесяти трех лет, хотя по внешнему виду ему можно было дать и за восемьдесят. Кожа на его лице была изборождена глубокими морщинами, из-за них глаз почти не было видно. Клочковатая седая борода и давно нестриженные волосы обрамляли лицо.

– Присаживайтесь, Афанасий Петрович, – пригласил его к столу Селиванов. – Давайте знакомиться. Мы следователи генеральной прокуратуры из Москвы. Я Селиванов Евгений Петрович. Второго следователя зовут Ефимом Павловичем. И мы хотели бы услышать вашу версию произошедшего, – он постучал по папке с его делом. – Рассказывайте все без утайки, Афанасий Петрович. Запираться и вводить следствие в заблуждение не в ваших интересах. Почему колхозники отказываются приступать к весенне-полевым сельхозработам?

– Так это, мил человек, всем известно! Почто меня в каталажку для этого запирать? Я и следователю все как на духу выложил… Убили царя, не будет теперь Расеи! Бес не все может. Бесу время надо, чтобы Расею погубить.

Селиванов с Пресняковым переглянулись, в делах подозреваемых ни таких фраз, ни подобных формулировок не было. Словно, арестанты договорились излагать для приезжих следователей новую версию событий.

– Афанасий Петрович, революция без малого как сорок лет назад свершилась. А расстреляли в городе Екатеринбурге уже не царя, а гражданина Романова.

Чащин усмехнулся:

– Вот я о русском царе и говорю. Вы его секретарем партии называли. А для нас он царем был. И разве не был он царем? Столько силы и власти! Кто перед ним не трепетал? Кто как не царь отстоял Расею в войне? Вот то-то и оно, мил человек!

– То есть, вы сейчас о товарище Сталине говорите? – уточнил Селиванов.

– А о ком же еще? Погубили вы царя у себя в Москве. Теперь Расее конец! И зачем нам землю пахать и хлеба сеять?! К осени бес всех погубит! Всё в огне сгорит! Что ж нам, на беса выходит работать?! Не будем мы на него работать!

Селиванов несколько мгновений молча разглядывал его.

– Кто вам внушил такие мысли? Назовите человека, распустившего эти слухи по деревням.

– Да, откуда же мне знать фамилии писателей? Они же во всех газетах это понаписали и сейчас пишут.

– Афанасий Петрович, у вас остались эти газеты?

– А что ж их искать-то? И в городе они есть. В читальне их полно!

– Назовите название этих газет. Вы же грамотный человек? Вы сами читали эти газеты или кто-то зачитывал вам подобные статьи?

– Грамотные мы, – кивнул Чащин. – А газеты обыкновенные: «Правда», «Известия», «Сельское хозяйство»18. Только времени у нас на газеты нет, не читаем мы их.

– То есть, именно в газетах о «царе» и прочем вы не читали? Кто-то пересказывал вам некие газетные статьи? Назовите фамилию этого человека.

– Отчего же на перекурах не почитать?! У нас кто не курит, тот и читает. Или шибко грамотные читают. Нам то это зачем?