Павел Марков – И будет Тьма (страница 16)

Когда царь вперил в него взгляд, Рустаму потребовались неимоверные усилия, чтобы не отвести свой. Тело прошиб пот, но воин выдержал и стойко смотрел на повелителя.

«Все. Сделано. А дальше — будь что будет».

Он слышал громкое биение своего сердца. Его не могли заглушить ни голоса бойцов, ни крики караульных. Рустам ждал, каков окажется ответ царя. Он примет любой. Но по-прежнему страшился услышать отказ. Ведь иначе…

«Иначе я не стану жалеть себя в грядущем сражении» — пылко пообещал в мыслях себе он.

Воин так погрузился в собственные терзания, что не заметил, как Кир положил руку ему на плечо. Ее тяжесть вернула в реальность.

— Хорошее время ты выбрал для подобных просьб, — улыбка царя стала шире, — почему не раньше?

— Боялся, — честно ответил Рустам, — боялся, что посчитаешь меня недостойным.

— И потому я до сих пор не пресек ваши тайные встречи в саду? — хмыкнул Кир.

Рустам широко раскрыл глаза от изумления.

— И ты не спросишь, откуда мне это известно, — утверждающе добавил царь, — ибо не твои они дела, но в соглядатайстве меня обвинить ты не посмеешь, — и прежде, чем воин открыл рот, дабы пылко возразить, Кир ответил, убирая руку, — Камбиз видел вас, — повелитель снова окинул взором степи, — от него мало чего можно утаить. Хлебом не корми, дай последить за всеми. Даже за собственной семьей… Хм…

Кир снова погрузился в задумчивость, словно позабыв о том, ради чего Рустам нарушил его одиночество. Сам же воин с трудом владел собой и сгорал от нетерпения. Его не волновала весть, что старший сын Кира видел их встречи с Роксаной. Сейчас только слово повелителя имело для него значение. И тот сего так и не сказал.

Неопределенность. Она тяготила и прибивала к земле подобно самому Хараборсу[1]. Рустам никогда ее не любил. Неопределенность. Есть враг, есть угроза — ты идешь и решаешь ее. А неопределенность — как подлый горец, готовящий засаду в тумане среди скал. Где-то рядом, но не знаешь где именно. И от этого лишь хуже.

Воин едва удержался, дабы не перемяться с ноги на ногу, когда Кир, наконец, обратил взор на него. Губы царя вновь подернула улыбка. Отеческая. В очередной раз рука повелителя опустилась на плечо Рустама.

— Один мой сын хитер, цепок и коварен, но ему не хватает благородства. Другой — открыт сердцем, но лишен острого ума. А ты, Рустам, и цепок, и благороден, и умом Ахура-Мазда тебя не обделил. Быть бы тебе немного милосерднее и рассудительнее, и вовсе стал бы совершенным.

От таких речей у воина чуть голова не пошла кругом. Он с трудом смог сосредоточить взгляд на повелителе и не проявить чувств. Молча дожидаться решения.

— Но покажи мне совершенного человека? — спросил Кир, не требуя ответа, и опустил руку. — Нет его, не сыщешь во всем мире. А мира я всякого успел повидать. Даже я… несовершенен, — на секунду глаза царя снова подернулись печальной пеленой, потом он ее стряхнул, — я не вижу ни одной причины в том, чтобы отказывать тебе. Сильный и смелый муж станет хорошим оплотом для Роксаны. А для меня — гордость звать его своим сыном.

Лицо Рустама вспыхнуло, он резко поклонился и пылко ответил:

— Благодарю! Благодарю, мой царь! Я…

Стук копыт прервал его. Оба обернулись, когда из мрака выскочил всадник. Воин тут же собрался прикрыть своего повелителя спиной, но через миг распознал на седоке персидские доспехи.

— Твое Величество! — прохрипел он, на полном скаку останавливая лошадь. Та недовольно заржала и дернула головой.

— Я слушаю тебя внимательно, гонец, — спокойно произнес Кир.

— Массагеты рядом! Мы заметили их разъезды недалеко от лагеря!

Рустам инстинктивно схватился за меч.

— Отправляйтесь вперед и разузнайте, что происходит поблизости, — ровным тоном приказал царь, — скоро снимаемся с места. Необходимо нагнать их, пока не ушли глубже в степи.

— Да, господин!

Разведчик вдарил пятками по коню и скрылся в ночи так же быстро, как и объявился.

Кир обернулся к Рустаму. Лицо повелителя полностью просветлело. Словно не было мгновений тяжких дум.

— Оставим разговоры о доме на потом, — твердо сказал он, — сейчас нам должно сосредоточиться на его защите. Готовься, Рустам. Этой ночью нам вряд ли суждено сомкнуть глаза.

Воин кивнул. Предвкушение предстоящей схватки смешалось с радостью от решения Кира. Перс чувствовал, словно за спиной вырастают крылья. И он готов. Готов лететь на них, дабы разить проклятого врага, что осмелился перейти границы великой империи!

Он ступал тихо, но не намеревался подкрадываться. Сейчас это было не нужно. Хруст мелких камешков под подошвами сапог сливался с веселым щебетанием птиц.

Кассандана сидела на той же скамье, как и всегда в последнее время. В тени грушевых деревьев. Взор ее устремлялся на пруд с утками. Казалось, после отбытия Кира из Вавилона, на лице царицы прибавилось морщин. Его словно накрыла тень от грозового облака.

Заслышав шаги, она нехотя обернулась, но когда увидела, кто нарушил ее одиночество, просветлела, поднялась и шагнула навстречу.

— Бардия!

Тот улыбнулся, распростер руки и заключил Кассандану в объятия.

— Я так рада, что ты жив, — тихо прошептала она ему в грудь, с удовольствием слыша, как спокойно бьется его сердце.

— Я же самый могучий воин империи, — с легким смешком отозвался он, — что мне угрожало?

— Даже самые сильнейшие могут умереть, — напомнила царица, — бессмертен лишь Ахура-Мазда.

— Ты, как всегда, права, мама, — вздохнул сын, — но я справился. И давай не будем терзаться этим. Лучше поговорим о тебе.

— Обо мне? — она чуть отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.

— Ты очень грустная сегодня. Почему?

Кассандана аккуратно высвободилась из объятий и отступила на шаг назад. Лицо ее посуровело.

— Не делай, пожалуйста, вид, что ты ничего не знаешь. Меня ранит это лишь сильнее.

Бардия нахмурился на несколько мгновений, будто что-то вспоминал, потом его лицо разгладилось, он вымученно улыбнулся.

— Знаю, мама, прости. Трудно это все.

Царица косо посмотрела на сына, отступила дальше и опустилась на скамью:

— Трудно. У меня все меньше сил, чтобы не показывать слабости… и почему ты перестал называть меня матушкой?

Мимолетная тень промелькнула в глазах царевича, но Кассандана ее не увидела, ибо вновь повернулась к пруду. Снова раздался хруст камешков под ногами. Тихо заскрипели доски, когда Бардия сел рядом.

— Еще раз прости, — громко прошептал рядом с ее ухом он, — после охоты я… сам не свой.

— Тебе не за что просить прощения, — смягчилась Кассандана, — всем сейчас нелегко. И я бы не стала упрекать тебя в чем-либо, если бы… — она оборвала себя на полуслове, взор отстраненно рассматривал пруд.

— Если бы не Нитетис? — вкрадчиво спросил Бардия.

Имя наложницы ударило, словно кнут. Царица вздрогнула. Ее щеки зарделись, ладони непроизвольно сжались в кулаки. Она почувствовала, как не хватает сил сдерживать внутреннюю боль. И неизвестно, во что та готова была вылиться… но вдруг Кассандана ощутила знакомые руки на своих плечах. Сильные, в то же время нежно приобнимающие.

— Отец перестал ценить тебя, — прошелестел голос Бардии рядом.

Такой мягкий, обволакивающий. Будто ветер вяло играет листьями пальм. И столько в нем было учтивости и… сладости. Такой непривычной для Бардии…, но такой прекрасной сейчас. Кассандана сама не заметила, как медленно начала тонуть в ней.

— Да, — только и смогла ответить она, положив свою ладонь поверх его.

— Он перестал ценить тебя, — повторил сын, — ту, кто подарила ему все. Любовь. Заботу. Будущее его детища. Его империи. Ведь твои дети — это ее будущее. Ты подарила ему все. Великая, несравненная Кассандана. Совершенство.

Сладость полностью обволокла царицу. Слова сына причиняли боль, ранили в самое сердце, но в то же время пьянили лучше любого вина. И ей хотелось слышать еще. Чтобы он говорил так всегда.

«Почему?..Почему он раньше подобного не говорил?..».

Мимолетная мысль на секунду вернула в реальность. Выдернула из нежного дурмана. Кассандана осознала, что ее сын стал другим. После той проклятой охоты. Он стал другим. Исчез вечно задорный, но обделенный умом, царевич. На его месте теперь…

«Кто?».

Она обернулась и с нескрываемой тревогой посмотрела Бардии прямо в глаза.

— Это неважно, — словно прочитав ее мысли, ласково ответил он.

Во взоре сына вспыхнул огонь, и Кассандана вновь погрузилась в сладостную пучину.

— Важно то, что ты — величайшая женщина на свете, и никто не смеет пренебрегать тобой.

«Это неважно, — царица полностью обмякла, — это неважно… пусть… пусть он говорит так всегда… пусть он говорит вечно».

Слезы высохли, так и не успев выступить на глазах.