Павел Марков – И будет Тьма (страница 10)

— Я всегда восхищалась твоей проницательностью, — без доли иронии проговорила царица, задумчиво разглядывая пруд, — но неужели ты думаешь, что я не замечу того, что происходит? Неужели осмелишься отрицать то, что видят все?

— Я не стану отрицать, — внешне спокойная, выдала Атосса.

Кассандана вскинула на дочь взгляд, в зрачках вспыхнуло удивление:

— Не станешь?..

Царевна покачала головой. Волнистые волосы зашуршали по ткани одежды.

— Папа увлекся египетской наложницей, — не отводя взора, подтвердила Атосса, — я не собираюсь переубеждать тебя в очевидном.

— Тогда… — царица выглядела слегка озадаченной, — зачем ты пришла? — и прежде, чем ее вопрос показался бестактным, добавила. — Я имела в виду, зачем тебе тогда его защищать? Ибо я всегда рада видеть тебя, моя любимая звездочка.

Дочь слегка покраснела и потупилась, пальцы на ладонях сжались.

— Папа увлечен Нитетис, — тихо повторила она, — но на первом месте у него всегда оставалась и остаешься ты, мама.

Кассандана хмыкнула и отвернулась. Несколько уток приземлилось на воду, готовясь ко сну.

— Поэтому драгоценные мгновения перед опасным походом он проводит с ней, а не со мной.

— Да, поэтому.

Слова дочери заставили царицу вздрогнуть и вновь воззриться на нее. Супруга Кира ощутила замешательство, к которому добавился скрытый гнев. Она постаралась заглушить его, чтоб не выплеснуть невольно на Атоссу.

— Вот, значит, как…

Царевна кивнула и, прекрасно чувствуя настрой матери, попыталась скорее объясниться.

— Ты должна знать, мама, что истинная любовь и увлеченность — совершенно разные вещи.

— Думаешь, я этого не знаю, дитя? — горько улыбнулась Кассандана.

— Знаешь, — кивнула Атосса, — ведь не будь ты мудра…

— На свет Ахура-Мазды не явилась бы столь яркая звездочка, сияющая разумом и красотой, — закончила за нее царица.

Дочь еще больше смутилась и отвернулась, казалось, полностью забыв о своем желании защитить отца перед матерью.

— Поход предстоит трудным и опасным, — вернулась она к теме визита, хотя голос звучал уже не так уверенно, — папа не хотел, чтобы вы расстались в печальных чувствах.

— А так мы не расстанемся, по-твоему? — вскинула бровь Кассандана.

Атосса выдохнула:

— После вашей последней беседы, папа посчитал…

— Он вновь посчитал за меня? — царица дернулась, словно решила вскочить, но в последний миг передумала. — Вновь он все решает за меня, не удосужившись узнать, что на самом деле происходит у меня на сердце!

— Войско выходит уже завтра на рассвете, — тихо вставила царевна, — папа убежден, что ты злишься на него. И не захочешь видеть. Потому решил не усугублять…

— А подослать с прощениями тебя?! — Кассандана готова была вспылить, однако вовремя сдержалась. Тем не менее, тон ее сильно охладел. — Вот, значит, как…

— Нет. Меня никто не подсылал. Я пришла сама, чтобы развеять туман непонимания.

Атосса подняла глаза и встретилась ими со взором матери. Взгляды женщин, так похожих друг на друга. Один полон горечи. Другой — надежды.

Царице потребовалась минута прежде, чем она вновь целиком овладела собой. Кассандана даже вяло улыбнулась.

— В очередной раз… в очередной раз моя звездочка идет рассеивать туман своим ярким светом. Что ж, кто я, дабы противиться?

Снова в речи матери не было и намека на иронию. Это приободрило Атоссу. Царевна набрала полные легкие воздуха и проговорила, стараясь не сбиваться.

— Папа не хотел усугублять вашу ссору. Посчитал, что ты рассердишься сильнее, если он снова придет к тебе. Не хотел уходить на север с еще более тяжелым сердцем. Но люди при дворе станут распускать слухи, если царь вдруг решит затворничать. Влечение к Нитетис… оно… оправдано и делом… государства.

Сказать все это было нелегко, но Атосса ощутила настоящее облегчение. Она не знала, как воспримет ее слова мать, но держать их в себе и вовсе становилось невозможно. Это больно, когда столь близкие сердцу люди тонут в пучине недопонимания.

Девушка отвернулась, в свою очередь посмотрела на пруд. Ту его часть, где в воде отражались деревянные колонны, стены с синей глазурью и золотые львы, венчавшие крышу дворца…

Атосса почувствовала ладони на своих плечах. Столь знакомые. Теплые. Царевна обернулась и увидела, что мать улыбается. По-прежнему печально, но ценит. Ценит попытку сгладить острые углы. Кассандана крепко обняла царевну. Молча, без лишних слов, ибо последние были не нужны. Она не перестала носить обиду на Кира. Осталась при своем. Но что-то внутри дрогнуло. Искренняя любовь Атоссы, ее желание все исправить и вернуть семье единство… это насыщало душу силами и давало непонятную надежду. Надежду, что все еще может быть хорошо.

Атосса отринула мысли. Дум с нее на сегодня достаточно. Она просто наслаждалась моментом. Моментом крепких объятий.

Потому ни та, ни другая не заметили, что среди садовых деревьев и кустарников скрывается Камбиз. Старший сын сидел тише воды, ниже травы. Да, его способностям к скрытности позавидовали бы опытнейшие соглядатаи империи. И Камбиз воспринимал это как похвалу. Даже если наблюдать приходилось за собственным родом.

«Змей, способных ужалить, можно пригреть и в своем доме. Они первыми вопьются тебе в спину» — искренне верил он.

Вслушиваясь в разговор матери и сестры, царевич предавался собственным мыслям, не замечая, что руки сжимаются в кулаки, а ногти до крови вспарывают кожу. Волны ярости накатывали одна за одной, подобно пенистым гребням на берегах Великого моря.

«Я заставлю заплатить Египет за нанесенные оскорбления! Клянусь, мама, от проклятой земли, взрастившей это ничтожество, ничего не останется!».

Взор его перешел на Атоссу. Такую умную и красивую…

«Она прекрасна. Но сестре не хватает крепкой руки, что направляла бы ее. Вот бы эта рука оказалась моей…».

В темных зрачках царевича зажегся вожделенный огонь.

Камбиз не осмеливался шевельнуться, памятуя о прошлом обнаружении. Свежий ветерок наступающей ночи вяло колыхал листьями над головой. Но он не мог остудить пожара, что разбушевался в царевиче. Пожара ярости… и желания.

— Зах-хак…

— Господин?..

Командиру почудилось, что царевич перестал дышать. Рука воина непроизвольно скользнула вниз, к поясу. Обхватила рукоять меча. Напряжение было таким, словно все пески разом обрушились на головы всадников. И в тот миг, когда оно стало нестерпимым, раздался знакомый голос.

— Случилось несчастье.

Боец с облегчением выдохнул и отпустил клинок. Даже слова о какой-то беде не смогли притупить радость от того, что сын Кира невредим. Тем не менее Аршама быстро собрался и поспешил уточнить.

— Почему ты один, царевич? Где твоя колесница и… советник царя?

— Он напал на меня, — крупная фигура пожала плечами.

Страж вздрогнул и удивленно переглянулся с остальными. Лошади продолжали нервничать, будто рядом находилась еще одна стая львов.

— Напал? На тебя? — командир никак не мог поверить в услышанное. — Но почему?

Вновь Бардия пожал плечами:

— Позавидовал, что львиных голов с охоты я привезу больше. Подстрелил коней моей колесницы и возничего. Но против меня никто не устоит. Я оборвал его жалкую жизнь.

Царевич демонстративно поднял лук и натянул тетиву. Затем отпустил ее. Та тихо скрипнула в окружающем безмолвии.

Аршама вглядывался в знакомый силуэт. Слышал голос сына Кира. Это определенно стоял он. Но нечто закрадывалось в душу всадника. Нехорошее чувство, которое он старался гнать прочь, однако оно возвращалось с настойчивостью мухи, учуявшей мед. Что-то было не так.

«Оборвал его жалкую жизнь… я никогда… никогда не слышал, чтобы благородный Бардия отзывался так о ком-то. Даже о собственных врагах!».

Речь царевича повергала в смятение, однако это точно был он. Лишь Бардия обладал силой, способной натянуть его лук. И он это сделал только что у всех на глазах.

Неизвестно, сколько бы еще продлилась заминка, ибо все, кроме царевича, испытывали шок и растерянность, если бы сын Кира не нарушил тишину:

— Уберите тела и похороните с почестями. Пусть Гаумата опозорил свое имя, напав на меня, миг помутнения не должен перечеркнуть того, что он сделал для империи.

— Да, господин, — прохрипел Аршама и махнул рукой, отдав приказ.

— Коня мне!

Один из персов спешился и подвел к Бардии скакуна. Тот заржал и дернулся, будто увидел пропасть. От неожиданности боец выпустил поводья, но Бардия ловко их перехватил. Молниеносным движением подтянул животное и резко оседлал. Коня всего затрясло, глаза расширились от ужаса. Царевич положил ладонь ему на шею, и через секунду скакун притих, хоть по-прежнему дрожал всем телом. Аршама наблюдал за всем с растущей тревогой и смятением. Словно паника, охватившая животное, передавалась, как заразная лихорадка.