Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 3)

– Счета, господа, любят точность! – провозгласил он. Тишина повисла над столом, слышались лишь мерное тиканье карманных часов, да тяжелое дыхание проигравших.

Прохор, с ликом торжествующего баскака25, попирающего честь поверженных русских князей, начал быстро и коряво писать. Его перо послушно фиксировало долговые обязательства.

Вскоре, расписки шлепнулись на стол. Лица офицеров вытянулись, словно их окропили уксусом. Но каждый поставил свою подпись, выглядело это как форменное подписание капитуляции.

Прохор плавным движением взял уже подписанные бумаги и спрятал их за пазуху.

– Ну что, вашбродь26, – промурлыкал он, помогая мне подняться из-за стола, – поздно уже, барин мой перебрал, спать ему пора. Чего и вам господа могу советовать. Утро вечера бодрее будет…

Позднее утро разбудило меня не ласковыми лучами солнца, а головной болью, сопровождающейся эхом воспоминаний о случившейся вчера карточной вакханалии и бледными тенями смыслов от произнесённых и услышанных пьяных откровений. У изголовья кровати, на ровно приставленном стуле, словно безмолвный укор, вился парок над кружкой. Рядом с чаем, на блюдце, белели ломаные кусочки27 сахара и лежала ложечка – это была утренняя жертва, которую принёс мне Прохор, как какому-то античному божеству. Он знал, что я, как истинный гедонист, привык чаёвничать внакладку, а не вприкуску28.

Внезапно я услышал какие-то спорящие голоса, сквозь мутное грязное оконце. Заинтересовавшись склокой, я медленно выполз из плена дремоты и сделав пару шагов от кровати выглянул через мутное стекло во двор.

Мой денщик Прохор, столп моего благополучия, забирал карточный долг… Забирал его у бравого драгуна. У офицера! Не у слуги, не у кучера, не у солдата – у офицера!

Мир вокруг меня качнулся, а реальность словно рассыпалась на осколки от разбитого кривого зеркала. Прохор, в моём появившемся новом мире, в котором кроме него царило похмелье, предстал серым кардиналом, он дёргал за нити чужих судеб, плёл паутину интриг, а я, его господин, оказался лишь марионеткой, наивной куклой в придуманном хитрюгой слугой фарсе.

И тут, я увидел, как драгун, ранее хваставшийся подвигами в турецких кампаниях, теперь смущенно застыл, покраснев, вероятно, от стыда, Прохор же, олицетворявший для меня преданность и покорность лакея, словно бы возвысился…

Когда Прохор принял плату, в его вежливом поклоне сквозило нечто большее, чем просто этикет; читалось мимолетное сожаление, видимо мой слуга приносил запоздалое извинение.

Я отвернулся от окна и чувствовал себя обманутым. Иначе говоря, надутым жизнью, Прохором, самим собой. Головная боль усилилась, словно кто-то начал безжалостно вбивать гвозди в мой череп…

Глава 2. Санкт-Петербург

Прошла не одна неделя, с тех пор как я очутился в граде святого Петра, и жизнь здесь, скажу вам, оказалась не то что терпима, а воистину прелестна!

Лето 1772 года лишь начиналось, а матушка уже смогла передать мне деньги, хоть и скромные.

Дядя же, тот и вовсе оказался щедр, прислал куда большее содержание. Ещё и жалование мне было положено, вот только Прохор толковал о каких-то загвоздках с получением неких казённых бумаг:

– Эх, ваше благородие, что-то тут нечисто! – в очередной раз заявил Прохор, взяв в руки пряжку от портупеи, брови его взлетели домиком. – Вас должны были в подпоручики, а то и в поручики произвести! Все ж обговорено было! Но, вы всё ещё прапорщик29… ну дела… сам полковник…

– И что с того? – Отмахнулся я, перебив слугу, не понимая его стариковских волнений. – Рано или поздно друзья дяди всё обустроят, утрясут. Чего нам лишний раз беспокоится?

– Где видано чтоб у прапорщика денщик унтер-офицером был? Абсурд, да и только!

– Да ладно тебе, Прохор, тебя же в солдаты не разжалуют, ты вне штата – отрезал я, прерывая его навязчивое ворчание, – унтеры, наверное, только у полковников и вышерасположенных чинов в денщиках ходят! Но, не забивай мне голову подобной ерундой.

– Слушаюсь, вашбродь…

И Прохор обиженно отвернулся, продолжая сидеть на табурете, чистить свою пряжку, но, ворчать что-то невнятное себе под нос он не прекратил. Я же сделал вид, что мой слуга стал невидимкой, ну или, в крайнем случае, самым скучным и незаметным предметом меблировки.

Рядом со мной, на столе, лежал сложенный лист с остатками сургуча, в котором безошибочно угадывалось письмо. Почерк на нём резкий, размашистый, не был лишен своеобразной элегантности. Он выдавал отправителя, моего старого приятеля, кузена Алексея, определённого собственным отцом на службу в какую-то глушь.

Я уже читал это письмо, но решил от безделья его перечитать, взял бумагу в руки:

Мой дражайший кузен!

Весточку шлет тебе Алексей, теперь уже капитан в дальней крепости и даже её комендант! Представь себе только, я в капитанской форме, вышагиваю перед строем плохо обученных солдат! Ищи это смешное зрелище, меня, да и саму эту твердыню обороны, где-то у окончания самого Волжского Низовья… ну, почти там, между Казанью и Астраханью.

Пикантность местной ситуации в том, что в отличии от тебя, я к армейской службе и вовсе не готовился! А моему отцу приспичило отправить меня подальше от столицы, от Москвы и даже от Казани.

Вот я уже и тут, да ещё сделан старшим из всех офицеров!

Жизнь здесь кипит! Каждый день новая потеха. То косолапый заглянет, то солдаты перепьют и давай песни горланить во все горла. Скучать мне не приходится! Как только подвернётся оказия, обязательно приезжай в гости.

Квартирую я тут в шикарной избе, баня – ну просто царская, для местных нищих казаков сказка! А крепость наша – это, считай, целая деревенька, обнесенная низким частоколом. Любо-дорого глядеть на местные мазанки из палок, соломы и горы30…

Помимо моих бравых вояк, есть казаков сотня, а они, посмотри на недавние бунты и постоянное окраинное недовольство, еще вопрос – друзья нам или нет?

Уверен, тебе бы тут понравилось! С надеждой на будущую встречу, твой друг.

Я отвёл взгляд и случайно заметил второе письмо, от матери…

– Черт бы побрал эти письма! – Ругнулся я.

Буквально вчера я углубился в витиеватые строки матушки, в которых сквозило неприкрытое стремление облагодетельствовать меня браком с какой-нибудь добродетельной, обязательно скромной девицей, да еще и с солидным приданным! Меня аж передернуло от одной мысли об этом счастье…

– Что случилось, ваше благородие? – Участливо пролепетал встрепенувшийся Прохор.

– Ничего. Наступил очередной день, который грозит быть до ужаса скучным!

– Так вас же, вашбродь, сослуживцы в бильярдную зазывали. Может, еще не поздно?

– Сослуживцы? Те, что окрестили меня «самым удивительным переростком из сверхкомплектных сержантов31»? – Сказал я, а сам от злости аж побагровел. – Как вспомню, так вскипаю. Да я лучше удавлюсь, чем сяду с ними за один стол!

– Так, я слышал всё сам. – Махнул рукой Прохор. – Шутил с вами лишь его гадостная благородь прапорщик Штакельберг, а прочие молчали. Штакельберг не появится…

– Кажется, звать его Никита Баженович, он точно не собирался идти? – Посмотрел я на Прохора и добавил. – Даже имя у него гадостное.

– Точно так, вашбродь. – Слова Прохора меня ободрили, а он продолжил меня уговаривать. – Там, говорят, новый стол бильярдный завезли. А через дорогу заведение где девицы… гм… весьма общительные.

Я прищурился, смотря на Прохора, его радостное лицо светилось словно солнце.

– Прохор! Живо мой лучший камзол!

Приближавшийся вечер начал казаться мне значительным, а предстоящее развлечение превратилось в загадочное и мистическое действо. К сожалению, такое происходит лишь с юными душами, они способны видеть различные чудеса там, где другие замечают лишь скучную обыденность…

Выпили мы знатно, а я особенно! Тогда я уже был привычен к шампанскому и прочим винам, что подавали в бокалах. Но на этой простой офицерской встрече, в чести были напитки попроще – водка, да пиво. Да такие, чтоб вышли подешевле и с ног валили понадёжней.

И вот, я позволил себе расслабиться в бильярдной, где зелёное сукно стола принимало на себя яростные удары кия моего очередного соперника в игре.

Да и шары, как птицы от выстрела, разлетались у моего подвыпившего сослуживцев во все стороны света, минуя лузы, то и дело радуя меня звонкими ударами в борт.

И хотя меня, признаюсь, покачивало, но усердные бильярдные тренировки в имении дядюшки позволили мне одержать победу в большинстве из партий…

Но, после череды триумфов, которые я помнил лишь в общих чертах, усталость начала брать верх. Голова загудела, словно в ней поселился улей с рассерженными пчёлами, в ногах появилась тревожная слабость, а в глазах затанцевали разноцветные искры.

– Позвольте, господа, – пробормотал я, заплетающимся языком. – Мне бы немного отдохнуть…

Не дожидаясь ответа собутыльников, я побрёл к ближайшему свободному креслу, которое ждало меня в углу. По пути я аккуратно обошел мирно сопящего на полу Владимира Петровича Тынянова, подпоручика, которого до этого я несколько раз обыграл. Кресло оказалось старинным, но зато мягким и уютным, словно моя домашняя перинушка.

Я упал в кресло, закрыв глаза. В горле еще кружились остатки лихих винных паров, а в голове звучали отголоски громких разговоров, но постепенно и они стихали, уступая место блаженной тишине…