Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 5)
Но моя рука не дрогнула, я спустил курок первым.
Хлопок разорвал тишину, дым запеленал мне глаза. На мгновение показалось, что я промазал и последует его ответный выстрел…
А потом Штакельберг рухнул, как подрубленное дерево. Приглядевшись, на его лбу я увидел ужасную кровавую рану, кость была раздроблена и пробита, череп пробит…
Я стоял полностью протрезвевший, так мне казалось, не в силах поверить в случившееся. Передо мной лежал человек, еще мгновение назад живой, пускай злой и гадкий…
В этот миг я понял, что убил не только Штакельберга, но и часть себя. Эта кровь навсегда останется на моих руках, как несмываемое клеймо принятого решения.
Я помню, как подошли секунданты, мои и Штакельберга, их лица – бледные маски, отражали удивление и замешательство. Они попытались ободрить меня, готовые подтвердить, что всё случилось честнейшим образом. Но, как оказалось, никто из них не ожидал такой простой и быстрой смерти – для меня это выглядело полнейшим абсурдом.
Вскоре мир вокруг померк, посерел, краски потускнели, звуки приглушились. Меня захватила странная апатия, руки, наконец, предательски затряслись…
В этот момент, уже распрощавшийся с жизнью, Штакельберг махнул ногой. Кто-то удивлённо вскрикнул, эхо разнесло этот мужской возглас по округе, а мертвец начал посмертно дёргать обеими ногами, пытаясь обмануть свою судьбу причудливым конвульсивным танцем тела.
Целый месяц после дуэли я провёл в полковом узилище, даже не в собственной квартире, ожидая своей участи.
Меня, уже пару раз, доставляли для разговора с надменными генералами и не единожды приводили к суровым полковникам.
В этот раз, меня довели до мужчины высокого роста, с широкими плечами. Зелёный гвардейский мундир с золотым шитьём, модного покроя и дорогие побрякушки, усыпанные бриллиантами – всё выдавало в нём достаточно состоятельного человека, не чурающегося роскоши. Его благополучие дополнительно подтверждали дорогая трость в руке и золотая табакерка, небрежно брошенная на столе, за которым он сидел.
Его я не знал.
На голове моей не бело треуголки, не оказалось и иного головного убора, посему я не мог снять шляпу и как положено поклониться в приветствии. Но я не растерялся, в полном соответствии с ещё неписаными традициями гвардейского офицерства, я вознес длань правую, устремив пальцы, указательный и средний, к виску, а остальные смиренно прижал к ладони. Такое неуставное приветствие мои сослуживцы называли Рыцарским, не знаю уж почему37.
Предложить рукопожатие этому небожителю, восседающему за столом, я не осмелился, хотя в кругу офицеров гвардейцев такое было в порядке вещей.
– Так, прапорщик… Помню я вашего батюшку, да и дядюшка ваш – носитель славного имени, отпрыск славного рода… а что вижу я сейчас? Передо мной лишь пепел вашей карьеры! Крах надежд вашей родительницы! – Офицер поглядел мне прямо в глаза. – Она, бедная, исписала мне целую гору писем, через вашего дядю передала! Вы, милейший, сумели променять уже решенное повышение на жалкую безделушку, под названием уязвлённая гордыня!
– Я…
– Молчать! Вам было даровано всё: родословная, образование, покровительство… Вас ждала блистательная карьера! А вы? Вы предпочли закопаться в собственной грязи, как… как паршивая дворняжка!
– Что вы? Да как вы можете, так… – Попытался я защитится.
– Тихо! Это слова вашего дяди, с которыми я полностью согласен. Вы словно решили, что честь офицера измеряется количеством продырявленных мундиров и пролитой крови сослуживцев! В том, что дальше случится, винить можете только себя!
Он потянулся за золотой табакеркой, явно собираясь ей воспользоваться, но рука его замерла на полпути…
– От себя я добавлю. Вы убили хорошего офицера, который честно дослужился до прапорщика из солдат. – Полковник оценивал мою реакцию. – Этот Штакельберг давно и хорошо служил, но, такие люди как вы, со связями и положением, всегда обходили его. Не давая сделать карьеру.
– Я…
– Тихо! Тут я говорю, а вы слушаете. Он не хотел переводится из гвардии, смекалкой он тоже не блистал, потому озлобился на таких как вы, у которых всё оговорено и заранее решено…
– Вы меня сейчас осуждаете?
– Суд будет позже, сейчас я с вами просто разговариваю. – Мужчина развёл руки. – Впрочем, как я и говорил, особым умом Никитка Штакельберг не блистал, потому разозлился на самую очевидную причину его бед, на вас, и начал, то что начал…
– Вот именно, он сам виноват!
– Послушайте. Вы птица невеликая, вас будет судить полковой кригсрехт38, а не генеральный. Состав с петровских времён заведён: председатель полковник, а затем асессоры39, среди которых два капитана, два поручика и два прапорщика. Этим полковником буду я. Считайте, что результат уже известен – вы однозначно виноваты! И приговорим мы вас к смерти через повешение, возможно, с конфискацией некоего имущества…
– Как так? – Возмутился я несправедливости. – Я, оказывается, не могу и честь свою защитить? Это же…
– Согласно устава, вызов на поединок навлекает лишение чина, объявление негодным к службе, штраф и конфискацию части имущества. За выход на поединок и обнажение оружия наказанием для дуэлянтов и секундантов является смертная казнь с конфискацией имущества… а на вас ещё и убийство…
– Ваше высокоблагородие… Постойте! – от возмущения я снова перебил полковника. – Закон такой действительно существует, я не спорю, но ведь… никого по нему не казнили! Вы не можете…
– Запомните, вы убили человека. Раскаиваетесь?
– Это была дуэль! Я!..
– Тише, молодой человек!!! – Как оказалось, вершитель моей судьбы умел говорить намного громче чем я. – Подобных судебных решений словно в море воды, как и вызвавших их кровавых поединков, но смертные приговоры ни разу не были приведены в исполнение. Если бы не было смерти Никиты, вас бы просто перевели из гвардии в боевые части или в забытую богом крепость. Но ваша ситуация иная, и я дам выбор. Вам интересно какой?
– Безусловно!
– Несмотря на приговор суда. Вас могут отправить в отставку без мундира и выслать в собственное имение под надзор на несколько лет. Второй вариант, вас разжалуют в солдаты и сошлют в дальний окраинный гарнизон… Вам какой вариант нравится больше?
– Как может такое нравится… но…
– Хорошо, тогда вас накажем иначе, отправкой в Московский гарнизон, поближе к юбкам вашей уважаемой матушки. Звание вам сохранят, но вы забудете не только о гвардии, но даже о боевых частях, мы вас переведём в полицию.
– Как так?.. – Возмутился я.
– Да так. Люди там нужны, а служить у них мало кто хочет из офицеров, и да, вам придётся присягнуть второй раз, дать полицейскую присягу, потому считайте это наказанием за убийство. – Вдруг полковник по-отечески улыбнулся. – Не всё так плохо, вы попадёте под начало моего хорошего знакомого Николая Петровича Архарова, он, как и вы, служил в Преображенском полку…
Дальше он много говорил, а я мало его слушал, но что-то в этой «отеческой» улыбке, в этом внезапном упоминании Архарова, заставило меня забеспокоиться.
Глава 3. Солёная история
Солнце только взошло над стенами Покровского монастыря, окрашивая купола в лёгкий багрянец. Внутри старой крепости расположился не только монастырь, но и Крутицкая духовная семинария, несколько воспитанников которой вышли из ворот по какой-то своей надобности, подгоняемые седобородым дидаскалом40.
Таганка, ещё сонливая, готовилась к шумному дню. Воздух, настоянный на дымке от коптилен и ароматах вчерашней снеди, щекотал ноздри, предвещая череду новых запахов, которые всегда расцветали здесь к полудню.
Торговцы, словно воробьи на рассыпанные зёрна, уже слетались на базарную площадь со всех окрестных улиц и переулков. Телеги новые, потёртые, скрипучие и видавшие виды, громыхали по булыжной мостовой41.
Кряхтел коренастый мужичок, вываливая из баула гору сушеной солёной рыбы, рядом с ним молодая девица, коса толщиной в руку, выкатила напоказ бочонки с соленьями, делала она это с видом великой княжны, показывающей молоденьким фрейлинам новые украшения.
Шум базарных рядов нарастал, каждый звук казался нотой в общей симфонии. Звонкие голоса зазывал, пытались повторить чарующее пение сирен, заманивая покупателей к своим товарам.
– Эй, народ, налетай на свежую рыбу! Прямо из Москвы-реки, ещё трепещет! – кричал хриплый голос, повторяя эту простую фразу словно заклинание, призывающее удачу.
– Берите пироги, горячие, только испечённые! – завлекала окружающих женщина, сияющая природной дородностью.
Вдруг, открылись двери у небольшой дощатой будки, опёртой на стену одного из домов, из дверей тут же выдвинулись небольшие деревянные прилавки, на которых оказались уже расставлены недорогие товары. Мальчишка, не ясно как оказавшийся внутри этого сооружения, также начал зазывать покупателей:
– Перчатки, ремни, ленты, шпильки, булавки, гребни, тесемки, шнурки, духи, помада, ремни, бальзам, перчатки… что вам угодно? Пожалуйте-с! У нас покупали?
Рынок оживал, словно просыпающийся зверь. Толпа росла, образуя бурлящий поток.
Нищие сбивались в стайки недалеко от церквей, протягивая дрожащие руки на фоне золотых куполов. Жулики выискивали свою добычу в поглотившей утреннюю неспешность суете. Но, над всем этим хаосом витал дух воли и торга, дух, который делал Таганку одним из сердец Москвы, бьющимся созвучно с жизнью простого народа.