Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 4)

Вдруг, взрыв хохота из десятка глоток, подобный грому, вырвал меня из объятий благостного беспамятства.

Открыв глаза, я с удивлением узрел перед собой кривляющегося прапорщика Штакельберга. Пока мой похмельный рассудок пытался понять происходящее, согнувшийся и сухой словно тростинка, с растрёпанной курчавой шевелюрой прапорщик продолжал свои насмешки:

– Что, «высокоблагородие» соизволило пробудиться? Восстали из пепла, как феникс? И не в своей барской квартирке? – процедил он, прожигая меня взглядом.

– Прапорщик, ваши шутки неуместны… – попытался я урезонить его, непослушным после внезапного пробуждения языком.

– Гляньте, перед нами граф, не меньше! А вы еще не высокоблагородие32? Это недосмотр, явный недосмотр генералов. – огрызнулся он, не дав мне договорить. – Ночей Муромский не спал, о судьбах державы горевал, вот и прикорнул в этом простом кресле!

Я понял, что он в стельку пьян и старался не слушать его ядовитые реплики – что взять с этого жалкого человечка, тонущего в пучине собственного ничтожества?

Я и правда смог некоторое время не обращать внимания на его слова. Несколько офицеров постарались его успокоить, но безрезультатно. А молчаливое моё сидение лишь подлило масла в огонь.

Несмотря на последовавшие попытки сослуживцев устроить нам примирение, Штакельберг распалялся всё больше, пока не швырнул в меня перчаткой. Которая попала точно мне по носу.

Чаша моего терпения переполнилась, оскорбление было чрезмерным и явным. Я вскочил, словно ужаленный, и, схватив его за грудки, прорычал, глядя прямо в его наглую морду:

– Прапорщик, всему есть предел! Еще одно подобное действие или слово, и вы пожалеете!

– Что ты мне сделаешь? – громко прошипел Штакельберг и вырвавшись из моих рук ухмыльнулся. – Дяденьке нажалуешься? Или, быть может, вызовешь на дуэль? Ха! Щенок ты…

Упоминание дяди задело меня сильнее других слов, и уже я закипел от ярости:

– Хорошо, я считаю, что вы меня оскорбили. —Мой голос показал полное спокойствие, во всяком случае я старался это изобразить. – Как оскорбленное лицо, я выбираю пистолеты, дуэль будет этим утром.

– Отлично, пистолеты, так пистолеты. С двадцати шагов! И место для нас подходящее уже есть, все присутствующие его знают. – Штакельберг расхохотался мне прямо в лицо странным психическим смехом. – Завтра на рассвете! Посмотрим, как вы будете стрелять! Секундантов сейчас же определим, проверенные дуэльные пистолеты33 у нас уже готовы.

Рассвет надвигался на сонное царство природы, летний лес окружал нас…

Вслед за солнцем, цветы, умытые росой, робко потянулись к появившемуся утреннему свету. Даже бабочки, как и другие дневные насекомые, ещё только оживали, не успев начать первый утренний вальс над цветками.

Всю ночь мои боевые товарищи, предавались неумеренному поклонению Бахусу34, разделившись на два «непримиримых» лагеря: одни поддержали меня, другие же ушли со Штакельбергом.

Мы, оставив позади объятия городских стен, находились на месте предстоящей дуэльной трагедии, и я решил внести окончательную ясность в правила кровавой игры. Обратился к Тынянову:

– Подпоручик, любезный Владимир Петрович, как мой секундант, развейте мои сомнения! Всё ли я помню верно? Двадцать шагов разделяют наши начальные позиции. Пять шагов до центра дистанции – это черта, за которую мы не смеем, вернее не имеем права, переступать. Выходит, на дуэли, дистанция будет не менее десяти шагов между мной и смердящей псиной Штакельбергом?

– Именно так, Александр Георгиевич. Начальная дистанция в двадцать шагов – дань традиции, своего рода кровавый ритуал. Пять шагов до барьера от центра дистанции – лишь предосторожность…

Я бил без промаха на таком расстоянии, отчего не удержался и усмехнулся, уже зная исход:

– Значит, по сигналу мы вольны ринуться навстречу. Стрелять можем, когда заблагорассудится. Уклонения, прыжки, падения, все эти жалкие потуги избежать предначертанной судьбы – запрещены?

– Совершенно верно.

– А после выстрела? – спросил я, и с деланной беспечностью добавил. – Замереть словно испуганный заяц, или идти до барьера навстречу выстрелу противника?

– Идти… Таковы правила, прапорщик. Если вы выстрелите первым и промажете, вы даруете Штакельбергу прекрасный шанс, и его позиция точно окажется куда выгоднее вашей.

– А если оба, в итоге, промахнёмся?

– Тогда, – подпоручик расправил плечи и отпил что-то крепкое из глиняной бутылки, – вы возвращаетесь на исходную позицию, мы, секунданты, перезаряжаем пистолеты и игра возобновляется. Снова двадцать шагов, те же барьеры, те же правила. И так до тех пор, пока один из вас не испустит дух, не будет ранен, или пока жажда защиты чести не будет утолена.

– В целом, обычная дуэль…

– Кстати, вам говорили, что… – Голос Тынянова стал тихим и каким-то доверительным, – что Штакельберг лишь сын мелкого чиновника из рода бедных ливонских немцев35, а мать его простая чухонка36 с хуторка? Которую…

– Нет, мне такие слухи не интересны…

Утренняя птаха огласила окрестности своей трелью. Над застывшей каретой сплелись ветви елей, образуя зелёный свод, сквозь который начали пробиваться лучи восходящего солнца. Утро ещё дышало прохладой…

Подпоручик Тынянов, сидя рядом со мной на обычном лесном брёвнышке, хоть и сразу принял на себя бремя одного из моих секундантов, но отчаянно пытался удержать мой корабль от столкновения с рифами судьбы:

– Послушайте, прапорщик, – начал он, кладя руку мне на плечо. – эта дуэль… это же чистое безумие! Вы только посмотрите вокруг. Неужели эта прекрасная земля, омытая росой, создана для того, чтобы обагрить её кровью такого мерзкого человека, как Никитка Штакельберг? Да и ещё, всё из-за какой-то пустой ссоры?

– Но, – возразил я, чувствуя, как гнев обвивает мое сердце. – Прапорщик Штакельберг оскорбил меня, явно и прилюдно! Разве я могу просто проглотить это?

Подпоручик издал тяжелый понимающий вздох, а затем рыгнул. Его полное и пьяное лицо, выражало печаль и усталость:

– Честь, прапорщик, это не то, что вам дарят или отнимают. Это то, что вы носите в себе. И если она у вас есть, то никакое оскорбление не сможет её запятнать. А эта дуэль… она только докажет, что вы готовы убить человека из-за его глупости. Неужели это то, чего вы хотите доказать миру?

Я молчал, размышляя над этими странными для гвардейского офицера словами. В голове, словно в калейдоскопе, мелькали обрывки фраз, оскорбления, насмешки от Штакельберга… Потом появились животный ужас перед собственной смертью и человеческий страх показаться трусом.

А подпоручик продолжил, его голос звучал почти как мольба:

– Александр Георгиевич, подумайте о ваших родных. О матери… Неужели вы хотите причинить им такую боль?

Я вспомнил лицо матери, ее морщины, прочерченные заботой и любовью… Внезапно, капитан усмехнулся, и в его глазах мелькнул лукавый огонек.

– А знаете? Я припомнил, – сказал он, понизив голос до шепота. – Вспомнил одну деталь. Этот ваш… Штакельберг. Пару месяцев как, он проигрался мне в карты. Не очень много по столичным меркам, но для меня не мало – двадцать рублей. И представьте себе, до сих пор не вернул долг! Какой непорядочный человек! Неужели вы действительно хотите, чтобы такой бесчестный должник пролил вашу драгоценную кровушку? Он мне нисколечко не нравится, да и вас жалко, но если вы его убьёте…

– Двадцать рублей? – Я перебил его, с внезапно появившейся злобой.

Тогда мне показалось что Тынянов отговаривал меня от дуэли только из-за двадцати рублей причитавшегося ему от Штакельберга должка, кажущаяся бессмысленность ситуации внезапно оглушила меня. Гнев вытеснил страх, но оставил горький привкус разочарования в людях. Я посмотрел на подпоручика, на его лукавое не выспавшееся лицо, на бутылку в его руках, и, осознав, что дуэль, увы, неизбежна, повернулся лицом к восходящему солнцу и торжественно произнёс:

– Я возмещу вам двадцать рублей, Владимир Петрович, если только в них всё дело…

В карете, у которой мы сидели, храпело несколько наших собутыльников, а рядом, на козлах, сидел кучер, смотревший на нас усталым и всё понимающим взглядом.

Дуэль началась. В тот миг, когда Тынянов дал сигнал, махнув своим платком, время словно сжалось в тугую пружину, чуть ранее секунданты выдали проверенные дуэльные пистолеты.

Штакельберг, чьё лицо застыло в ужасающей маске, начал свой зловещий для меня марш к барьеру, держа пистолет на вытянутой руке и направив его в мою сторону. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в моей груди, идя вперёд я сам прицеливался и отсчитывал секунды, приближающие неизбежное.

Враг же двигался рывками, уже уготованный для моей пули – я точно знал, что попаду.

Но я медлил, выстрелить в живого человека оказалось не просто, мне что-то мешало решиться…

В это время, Штакельберг достиг барьера своими рваными пружинистыми шагами, намного быстрее меня, я увидел в его глазах странную ненависть, бессмысленную пьяную злобу и одновременно полное исступление пропащего человека – пути назад уже не было.

Я сделал ещё шаг. Сердце колотилось, словно птица, бьющаяся взаперти рёбер. Мир сузился до мушки пистолета и лица Штакельберга, ставшего вдруг, на удивление, чётким и близким. Дыхание моё остановилось, замедлилось. Я вдруг как-то понял, что он через мгновение выстрелит, и разум мой дрогнул, испугался, затрепетал…