Павел Купер – Полиция Императрицы 1773 (страница 2)
– Полезным, говоришь? Что ж, я помогу вам обоим пользу для Отечества принести. Пойдёте служить царю, вернее императрице, а значится и Родине, там научитесь цену крова, крови и хлеба знать.
– Служба в войсках? Это ваша последняя воля, отец? – Алексей побледнел, но лицо его не дрогнуло ни единым мускулом.
– За дерзость и непослушание ты поплатишься службой вдали от дома, от родных и близких. Там ты познаешь истинную цену свободе! И помни, береги честь – это завет для тебя! А теперь проваливай с глаз долой, и не смей мне больше перечить!
Алексей, словно оплеванный, покинул кабинет, за ним хвостом последовал и я. В душе кузена бушевала буря, во взгляде горел огонь из надежды, злости и непокорности.
Я же почувствовал странное спокойствие, даже умиротворение…
Мы уже спускались по лестнице особняка, когда одна из ступенек скрипнула под моей ногой, а двоюродный брат пронзил затянувшуюся тишину двумя вопросами:
– Преображенский полк как наказание? Ведь мы туда приписаны… Неужели отец грезит о том, что горнило сражений выкует из нас достойных мужей, преподав суровые уроки?
– Вместо вихря балов и шепота флирта, нам выпали плац и муштра. – Парировал я, кривя губы усмешкой.
– Сейчас не времена правления свергнутой Обезьянки Фридриха15. – Заговорщицки прошептал Алексей, а потом громко добавил. – Правит Екатерина. Её, не просто так, гвардия Великой зовёт…
– Так это её официальный титул, кажется с шестьдесят седьмого года. Мы же учили…
– Ведомо мне, помню про титулы, которые в России как побрякушки, ими увешаны многие, но лишь избранных титулуют от самого сердца.
– Вернемся к более интересной теме. – Бескомпромиссно заявил я. Обсуждать правителей мне не хотелось. – Я общался недавно с заезжими инвалидами, друзьями по оружию моего дядьки16, даже солдатам в гвардии сейчас полегчало, русские порядки давно в войска вернули.
Кузен остановился, сойдя с последней ступеньки на пол первого этажа, и с его вечным доморощенным нигилизмом, глядя мне в глаза, сказал:
– Старик мой, видать промахнулся с наказанием, перепутал времена, сейчас служить – не на каторгу идти17.
– Даже и не знаю, он не так прост. Служба в столице никогда не была, да и не будет наказанием. Думаю, он это понимает…
Наша беседа тянулась ещё долго, но в лабиринтах моей памяти не осталось даже эха тех речей, хотя в тот момент каждое наше слово о будущем казалось важным, и звучало для меня как откровение, полное предзнаменований и смыслов.
Спустя пару недель я уже ехал по Государевой Дороге в сторону Санкт-Петербурга, для этой поездки дядя предоставил мне очень приличный дормез18. Который отличался от телег и кибиток19, встреченных нами на дороге, как лебедь от уток. Он даже оказался лучше, чем большинство проезжавших рядом карет.
Я с комфортом ехал в столицу, но своего собственного сына Андрей Аристархович отправил далеко от меня, служить в далёкую глушь, видимо его проступок расстроил старика куда сильнее, чем мы ожидали.
Ямщик аккуратно управлял четверкой лошадей, проявляя больше внимания к моему удобству, нежели к скорости нашего передвижения. Словно опытный лоцман, ведущий корабль сквозь бурные воды, он твёрдо держал вожжи, избегая выбоин и неровностей на пути, в том путешествии до меня дошла лишь слабая тень большинства обычных дорожных невзгод.
Дормез, словно материнская колыбель, нежно баюкал меня в своих объятиях, усыпляя монотонной песней колёс и мерным топотом копыт.
Веки мои опустились, реальность растворилась в дымке сна, уступая место причудливым образам, рожденным усталым разумом.
Сознание моё парило в невесомости, словно осенний лист, подхваченный порывом ветра, – то взмывая ввысь к ослепительным вершинам грёз, то камнем падая в пропасть полузабытья. Но вот, наступила полная тишина. Беспокойная дремота растворилась, я погрузился в безмятежный океан сна.
Вдруг, меня пробудил Прохор, мой дядька, а теперь уже, наверное, мой денщик20.
– Барин, приехали! – заявил он громогласно, снаружи отворив дверцу дормеза и прервав моё блаженное уединение.
– Приехали? Куда это? – Я захлопал глазами. Мой сонный голос звучал словно из дальней пещеры, глухо и невнятно.
Прохор, сквозь заросли седых усов, отрапортовал:
– К почтовой станции, ваше благородие!
Я неохотно поднялся, чувствуя, что отлежал ногу. Выбравшись из кареты, я вдохнул полной грудью ночной воздух.
Звезды россыпью усеивали небо, они мерцали, словно подмигивая мне. Тишину нарушало лишь фырканье уставших лошадей.
Почтовая станция предстала передо мной во всей своей убогой красе. Потрескавшаяся стена, тусклый свет одинокого масляного фонаря, смешанный аромат конского навоза и кислой капусты – всё это дополняло незабываемый образ российской дороги.
Здание оказалось похожим на усадьбу, но выглядело плохо, так как содержалось чиновниками за казённый счёт21.
Впрочем, все кто совершал путешествие из Москвы в Петербург знают, о чём я говорю: центральный дом, высокое крыльцо посреди главного фасада, по бокам примостились флигельки…
Переступив порог станционной гостиницы, которая расположилась в левом флигеле, я попал в царство казённого единообразия. Бело-желтые деревянные стены, засаленные кожаные стулья, мебель видавшая лучшие дни, на удивление низкие, почти крестьянские, потолки – всё это походило на сотни и тысячи казенных заведений, рассыпанных по необъятной империи.
Прохор, растворился в полумраке бокового коридора, но со мной оставался его приглушенный бас, спорящий с почт-комиссаром22, пускай до меня доносились лишь обрывки фраз:
– …Лучшая комната нужна… Барин мой, знаешь ли, не привык к клоповникам и сенникам… Заплатит, как следует, только чтоб чистота и пристойность… Благодарность за лошадок, сверх нормы, тоже получишь, мне также надо…
Ухмылка тронула мои губы. Прохор умел говорить с этими простыми людьми, находить нужный тон, сочетающий в себе как уважение, так и лёгкую угрозу.
Наконец, он вернулся, лицо его сияло, словно начищенная медная бляха:
– Всё в порядке, барин, – объявил он, – лучшие хоромы, какие есть, в вашем распоряжении. Кушанье готовят, да и самовар скоро по полной запыхтит.
Комната где мне предстояло переночевать, куда он меня привёл, дышала затхлостью, но была вполне чистой. Единственная свеча, истекая воском, отбрасывала на неровно оштукатуренные стены пляшущие тени…
Мне показалось что лишь миг промелькнул, а Прохор уже потащил меня в главную горницу. Внутри которой пылал самовар, медные бока его отражали пляску от огоньков десятка свечей. На столе, вопреки позднему часу, слуги выставили горячее. Клубился аромат скромного, но дразнящего яства. Скатерть, простая, из какой-то крестьянской льняной ткани, казалась в сумрачном окружении белоснежной…
Прохор отправился договаривать о лошадях, а я остался трапезничать. Несмотря на поздний час, в общей зале появились два офицера, судя по форме тёмно-синего цвета из драгунского полка23. Пока я листал какую-то книгу они пили – пили хорошо, будто пытались утопить в вине все мировые печали и вселенские заботы…
Я уже поднялся, готовый откланяться, когда один из них окликнул меня пьяным голосом:
– Господин, не извольте покидать нас! – Бравый офицер бодро вскочил, но затем пошатнулся. – Прошу прощения за дерзость. Но нам остро необходим третий… для священнодействия карточной игры!
– Увы, я жалкий дилетант в этом искусстве, боюсь не смогу…
– Пустяки! Это не беда сударь, мы можем вас научить…
Вскоре у нас завязалась беседа, и я узнал, что одного из них, драгунского капитана24, зовут Илларионом Александровичем Загряжским, а имя второго офицера сразу же испарилось из моей памяти…
Они предложили мне выпить, не скупились на угощения, травили байки и анекдоты о армейской службе, щедро приправляя их солдатскими скабрезностями, и даже дали пару-тройку дельных советов по будущей службе.
Вскоре они приступили к обучению карточным премудростям – ведь знание их есть насущная необходимость для всякого офицера. В походах не всегда сыщешь трактир с бильярдом, для развлечения. Или, как они заявили «весёлых иноверцев для битья». Выходило, что в полевых условиях из развлечений оставались лишь карты, попойки, да дружеские поединки…
Мои новые знакомые, приняв лишку, стали демонстрировать чудеса карточной безграмотности. В Фараона, он же Штос, хорошо играть они не умели. Даже Рокамболь, которым я развлекался с матушкой, давался им с трудом. Чего уж говорить о других сложных играх. Пришлось мне, скрепя сердце, пойти на уступки и развлекаться с ними в более простых играх, вроде Ломбера. Впрочем, драгуны продемонстрировали настоящую лихость в ставках.
Тут Вернулся Прохор, и оценив диспозицию, принялся, как расторопный виночерпий, обновлять наши стаканы, приговаривая, что-то типа:
– Ваше благородие. Сие зелье есть эликсир бодрости для духа!
Время летело, подвыпивший Илларион Александрович достал серебряный символ достатка – карманные часы и изрёк:
– Господа, не пора бы нам идти ко сну?
Прохор с готовностью согласился и уверенно объявил, что мои новые друзья-офицеры проиграли за вечер шестьдесят рублей. Илларион, словно очнувшись от глубокого сна, попытался как-то возразить, но Прохор, с видом опытного ростовщика, извлек из-под полы потрепанную книжицу, походные письменные принадлежности и перо: