Павел Кренев – Добрые люди (страница 48)

Темень непроглядная. Низкие черные тучи плотной, толстой фуфайкой застегнули все небо. Тучи несутся почти над самой крышей, их царапают елки, что растут на угорах, подступающих к морю. С северо-запада задувает сырой и холодный «побережник». «Облизывая» холмы, он падает в пологое ущелье – ручьевину, разгоняется по нему и высвистывает рваные воздушные потоки прямо на избу, прижавшуюся к открытому морскому берегу.

Шурка стоит на крыльце, держится за расшатанные и подпорченные временем дощатые перила и смотрит на темный шумный лес. Ворот фланелевой клетчатой рубашки у него расстегнут, по лицу ударяют мелкие злые дождевые капли, редкие волосы слиплись и мотаются на ветру тонкими кисточками.

Но Шурке нехолодно сейчас и нестрашно: за сегодняшний вечер он выпил полбутылки портвейна. Шурка, конечно, знает, что страх снова вернется. И он опять не будет спать ночами, станет вздрагивать от каждого шороха за стенами, а утром, прежде чем выйти на улицу, долго выглядывать в окна и, приоткрыв входную дверь, сначала просовывать в нее ружье… Тогда снова придется пить…

Сейчас страха нет, есть только выворачивающее душу отчаяние, и Шурка разговаривает с лесом. Он даже и не разговаривает, а будто бы приплакивает, как деревенские старухи на проводах покойника, подвывает тихо и обреченно в конце каждой фразы. Ветряная рвань разбрасывает его слова, и они улетают к морю, не услышанные лесом, растрепанные.

– Ну отстань ты от меня, а-а… Слышь ты, а… Христа ради, мамка-а… Не хотел я его… Подвернулся он… Вот беда-та-а… Послушь ты, а-а… Жениться ведь мне надо сей-год. Невеста и все ето есть уж… Не злобься ты на меня, мамка-а!.. Рыба-та прет, спасу ведь нету-у. Деньги-то нужны, али нет… Понимать должна-а… Ну не хотел я… Прости ты, Христа ради, мамка-а…

Рванина-ветер уносит слова в море, и лес ничего не слышит.

Шурка вернулся от Лизки под вечер. Чтобы не топать по берегу и не шарахаться от каждого куста, он сходил к ней на карбасе с подвесным мотором и сдал рыбу. Обратно на тоню возвращаться смертельно не хотелось – обрывки воспоминаний о ночных кошмарах рождали бегающих по коже шершавых мурашей.

Лизавете Шурка всегда, хоть и отдаленно, но нравился. Ершистостью, мужской удалью, что ли? Сегодня он был до необычайности пришибленным, вялым, поблекшим и скоро наскучил. Так и сказала ему, что не до него ей, и, хоть и не очень-то надо было, пошла сбирать бересту. Шурка посидел, посидел около склада и, взяв себя в руки, решил: пора! Надо было возвращаться, ведь в море стояла снасть.

У своей тони поставил дорку на рейд и только вышел на берег, как увидел рысьи следы. Они подходили к воде как раз в том месте, где он садился в карбас, когда повез к Лизке рыбу, словно рысь искала его здесь. Шурка остановился, будто споткнулся об эти следы. Идти к избе не хватало духу. Но не жить же в карбасе! И Шурка медленно, озираясь и оглядываясь, сгорбившись, побрел к тоне. Ружье со взведенными курками держал, как будто подкрадывался к зверю, спрятавшемуся за избой.

Рысьего следа около крыльца не было, не вел он и в дыру под пол. Входная дверь была почему-то приоткрыта. Прежде чем войти в нее, Шурка постоял и повспоминал: да нет, вроде закрывал. Может, ветер…

В сенях ему на плечи упал кто-то тяжелый, сбил с ног. Шурка дико закричал и, падая, инстинктивно нажал на оба курка. Мгновения слились в грохоте выстрела и в боли от удара затылком о дверной косяк.

Придя в себя, он зашел в избу, сел на койку, потом лег на нее со стоном. Уснул только под утро, забылся в коротком и тревожном сне.

Утром Шурка выбрал невод. Сложил на дно карбаса мокрую снасть, расшатал и выдернул из воды колья, положил их аккуратно на «банку» – он выбрал невод насовсем.

Подъехал к берегу.

Зайдя в избу, чай кипятить не стал. Плеснул в кружку вчерашний холодный кипяток и выпил пустую воду с куском черного хлеба.

Перетаскал в карбас небогатый скарб: бензин, продукты, постель…

Оттолкнул лодку от берега.

Перед тем как завести мотор, он долго сидел, курил, внимательно и задумчиво вглядываясь в кусты и лес, будто хотел напоследок увидеть зверя, который заставил его покинуть эти места. Потом поднялся, снял зачем-то кепку и сказал:

– Ты, это, не помни худо. Понял я всё… Успокойсь…

И завел мотор.

Исхудавшая, выбившаяся из сил рысь ушла, когда в памяти стерся запах ее сына рысенка, отнятого у нее охотником. Она вернулась в дикие, глухие и свободные таежные крепи, где испокон веков господин лишь толстый, звонкий ельник. Опять в ясные короткие ночи горели на укромных, не видимых никому охотничьих тропах кошачьи ее глаза.

Опять раздавались и терялись в паутине серебряной от мороза хвои последние крики попавшихся ей в когти зайцев, куниц и глухарей.

А над дремотно-молчаливым старым лесом из темной, фантастически-бездонной глубины мигали и глядели на мир вечные желто-зеленые звездочки, удивительно похожие на глаза рыси, вышедшей на охотничью тропу.

Шелоник

Рыба не клюет совершенно. Ветер, резвый и игривый в утреннюю зорьку, к полудню стих. Полный штиль. Полуденный зной, отражаясь от зеркальной прохлады вод, висит в воздухе тягучим сладким маревом. Кругом царство лености и бессилия. Заспанное белесое солнце нехотя играет бликами на еле заметной гладкой накатной волне.

Николай, полураздетый, в трусах и льняной рубахе, сидит в лодке, упершись босыми ногами о шпангоуты. По бокам, на «банке», лежат прислоненные к бортам «морские» удочки. Николай уныло глядит на их чуткие, недвижимые уже около часа «кивочки», потом переводит взгляд на небо. Там, в чистой синей вышине, плывут с юга на север вытянутые, размытые, словно пена на воде, пузырчатые облака. «Странно, – думает Николай, – там ветер, а здесь тишина».

Рыба не клюет, но ему нравится сидеть так в безделье, подставив солнцу лицо, безвольно положив на борта руки.

Где-то на острове, синеющем сквозь марево ломкими очертаниями, его жена Ольга и шестилетняя дочурка Катя собирают чернику, которой тут великое множество. Николай давно собирался приехать сюда с семьей на своей моторной лодке. Место это, спокойное, удаленное от городской сутолоки, в стороне от туристских маршрутов, Николай и Ольга открыли для себя в прошлом году случайно, когда поехали испытывать только что купленную лодку. От города, правда, далеко, но что там расстояния, когда «Вихрь» несет со скоростью под сорок и лодка, играючи, подпрыгивает на бугорках волн! Николай вспомнил сейчас, как в прошлом году Ольга нерешительно ступила на землю острова, осторожно, глядя под ноги, словно боясь змей, сделала несколько шагов, а потом вдруг в совершенном восторге воскликнула: «А грибов-то, грибов-то сколько!..» Когда уезжали, в километре от острова мотор вдруг забарахлил, и Николай бросил якорь, совсем не надеясь, что он достанет до дна. Капроновая веревка упруго застучала о борт и вдруг ослабла. «Баклан», – понял Николай и не удержался, забросил удочку: тут должна быть треска. Рыба и в самом деле сразу стала брать, и Николай с Ольгой в азарте надолго тогда забыли о поломке в моторе, о том, что надо ехать домой. А треска, гибкая, коричневая, пружинисто металась по дну лодки.

Сегодня на восходе повторилась та же торопливая, сладкая радость хорошего клева, но к полудню все уснуло под вялящими солнечными лучами. Надо бы идти к острову, помочь жене и дочке развести костер, приготовить обед. Он сматывает веревку, привязанную к бую – указателю баклана, установленному им сегодня, и заводит мотор. Уже на подходе к острову замечает бегущую по воде навстречу лодке рябь: подул шелоник.

Николай выносит из лодки рыбу, прячет ее в тень, укрывает травой. Вокруг царство ягод. Он ползает на четвереньках, собирая в пригоршни чернику и голубику, затем закидывает голову, сыплет ягоды в рот и медленно их жует, постанывая от удовольствия.

Перед тем как идти в глубь острова, Николай оглядывается на залив и замирает, увидев свою лодку: она мерно раскачивается на волнах вдали от берега в темно-синей ряби раздувающегося шелоника. «Как же это?! – оторопело соображает Николай. – Неужели якорь забыл выбросить? Как же мы без лодки? Остров… Катя… Без лодки…» – И, сбрасывая на ходу сапоги, он бежит к воде.

Глубина начинается сразу, у берега. Холода он не чувствует, хотя совсем недавно с ознобом входил в воду босыми ногами. Николай плывет быстро, «саженками». Руки размеренно, поочередно выбрасываются вперед, голова вращается в такт, ноги напористо взбивают пенистый бурунок. Лодка приближается. Наконец шея и руки устают. Николай переворачивается и плывет на спине. Ориентируется по солнцу, которое светит прямо от острова. Перевернувшись на грудь, Николай с тревогой замечает, что лодка совсем не приблизилась, и опять он быстро работает руками, опять пенит ногами воду. Лодка уже метрах в пятидесяти, но руки с каждым разом поднимать из воды труднее и труднее, начинает сильно ломить шею. Николай ложится на спину и, стараясь держать себя в руках, начинает понимать, что лодку ему не догнать: «Черт с ней, потом найдем с ребятами… На остров надо… Приедет кто-нибудь…» В лицо ему плещет вода. Он поворачивает к берегу и тут же встречается с ветром. Шелоник дует в глаза, хлещет по ним брызгами, заплескивает ноздри. Николай задыхается, глотает жидкую горечь, перед ним стоит густая пелена воды и пены, сквозь которую красным пятном рдеет размытый, огромный шар солнца. Николай с ужасом осознает, что совсем не движется вперед, что до острова ему тоже не доплыть…