Павел Кренев – Добрые люди (страница 50)
Псковская деревня, где родился Витька Большаков, стояла на перепутье военных дорог, и поэтому в сорок первом и в сорок четвертом в округе гремели бои, леса и поля были изрезаны траншеями, воронками и окопами.
А еще окрестная земля была крайне замусорена колючей проволокой, неразорвавшимися гранатами, минами, брошенными винтовками – неизбежными отходами прошедших здесь сражений. После боев проходили саперы – усталые санитары ратных полей. Да разве весь тот мусор собрать им было?! Мальчишки – вот кто лучше всего справлялся с этой задачей. Сколько их изранено и покалечено в то проклятое время, сколько погибло!
Матери пробовали запирать сыновей дома, брали с собой на работу. Да разве удержишь! А потом опять где-нибудь за речкой раздавался взрыв гранаты, разорвавшейся в чьих-то детских руках, и ребятишки, кто бегом, кто ползком, оставляя красные капли на траве, сыпали в разные стороны… А потом опять, как в войну после похоронки, воют по деревне бабы, и не было, казалось, конца тому плачу.
Витьке и его брату долго везло, хотя уже не один осколок просвистел мимо их растопыренных ушей.
Мать после работы кричала: «Поранитесь, паразиты, убью! Намучилась я с вами!»
Долго сходили им с рук ковырянья в старых траншеях, да однажды кончилось это плохо. Соседский парнишка рассказал по страшному секрету, что видел прошлой осенью на Красном болоте упавший самолет. Клюкву они там искали с матерью. Хотел один сходить и обшарить, да боится – вдруг там немец сидит? Пошли, говорит, посмотрим.
Выбрали момент, пошли. Санька, младший Витин брат, увязался за ними. Стали его гнать, а он ультиматум: тады мамке расскажу! Пришлось взять.
Самолет они действительно нашли. На краю болота, задрав хвост, торчал вполне уцелевший остов нашего И-16. Позади стояла сосна со сломанной верхушкой. Летчика не было.
«Наверное, с парашютом прыгнул», – решили мальчишки. Они облазили весь самолет, сунули нос во все дыры и щели, но ничего интересного, кроме множества крупнокалиберных патронов, не нашли.
Сам пулемет никак было не вытянуть. Он вместе с двигателем прочно осел в болото. Тут же, в лесочке, разожгли костер, высыпали в него кучу патронов, легли за деревья и стали ждать.
Больше всего их интересовало, есть ли среди патронов «трассеры» – патроны с трассирующими пулями. Ох и салют получился! Бах! Трах! Скачут головешки, летят искры, а «трассеров» – множество. С визгом выскакивают и кружатся в воздухе с огненными хвостиками. Потом стихло. Лежали, лежали.
«Конец фильма», – сказал Витька и первый встал, робко вышел из-за дерева. Не стреляет.
Тогда он подошел к костру и стал ковырять в нем палкой: действительно ли все патроны уже пульнули?
Сосед и Санька тоже осмелели, подкрались (сосед спрятался за Виктора) и смотрели на огонь широко раскрытыми от страха и восхищения глазами.
И тут выстрелило! И еще раз, и еще!
Санька заорал и схватился за лицо руками. Витька тоже прикрыл глаза, и его ударило в руку.
Он толкнул Саньку и упал на него. Давно уже все стихло, а брат все кричал и кричал, и из-под пальцев у него текла кровь. Саньке выбило правый глаз.
Свою рану Витька обмотал только дома, когда принес туда братишку.
Страшно сказать, но и после этого Витька, да и Санька тоже не бросили этого опасного и любимого занятия. Едва затянулись их раны, как они вновь начали шастать по старым окопам и блиндажам. Опять они взрывали, стреляли, снова летели вокруг осколки.
Раздолье для ребятишек продолжалось, пока в деревне не появился дядя Вася, Василий Кошелев, – один из немногих мужиков, вернувшихся с войны…
Дядя Вася открыл настоящую охоту на любителей трофеев. Если кого-то ловил на месте преступления, бил смертным боем, при этом назидал:
– А-а-а, кричишь, змей! А башку бы оторвало? Не так бы закричал! А-а-а! Мало тебе батьки убитого! Н-на-те еще по жопени, н-на! Увижу снова, сам башку оторву. Н-на!
И как он все вызнавал, непонятно. Налетит как коршун вечером к кому-нибудь, мальчишку за шиворот сгребет:
– Вымай мины, змей!
А тому деваться некуда: все равно дядя Вася дознается. Да мать еще за ухват:
– Домишко, ирод, взорвать хочешь?
И вынимает парнишка сокровенный склад свой откуда-нибудь из-под печки. А там – мины, лимонки, иногда и винтовка.
Крепко стала бояться дядю Васю деревенская шантрапа. Казалось, он караулит мальчишек повсюду. Кончилась их отчаянная вольница.
Деревенские бабы очень зауважали дядю Васю, хотя иногда и ругались с ним, что мальчишек больно лупит.
– Жалейте, дуры, жалейте! Потом сами же меня добрым словом помянете! – кричал в ответ дядя Вася.
Витька всегда с опаской встречался с Василием Кошелевым, но в общем относился к нему хорошо. Главным образом из-за того, что дядя Вася почему-то очень уж вежливо обращался с его матерью.
Однажды вечером, когда они с Санькой лежали на печке и Санька вовсю уже сопел и всхрапывал, пришел дядя Вася и сел с матерью за стол.
Витьке очень хотелось услышать, о чем они судачить будут, но у них пошли разговоры про «нонешний захудалый урожай» да про то, как зиму протянуть, а после сегодняшней косьбы ныли спина и руки, и голова как-то отяжелела, отяжелела…
В другой уже вечер, когда произошло то событие, он проснулся от громкого разговора.
В избе пахло махорочным дымом и самогонкой, и на печке, под потолком, было жарко и душно.
Мать сидела в торце стола, там, где всегда теперь сидит Витька (отцовское место), голова ее была опущена, руки вниз ладонями устало лежали на столе.
– Всю-то душу ты мне измотала, Нина, всю, – говорил дядя Вася. Голос его вздрагивал, слова вылетали как всхлипывания, как причитания. – Всего-то ты меня наизнанку вывернула. Всего! – При этом дядя Вася мотал головой, и щетинистое лицо его морщилось.
– Ну уж и всего, – вяло отозвалась мать.
– Д-а-а, всего-о-о! – пьяно загундосил дядя Вася и забодал воздух, как будто хотел брыкнуть какую-то помеху. – Ты что, думаешь, я не помню, как мы с тобой гуляли, как цветы вместе нюхали? Все как у людей, все на мази уже было. А ты-то с Колькой спелась. – Дядя Вася скрипнул зубами, замолчал и хмуро добавил: – И чево ты в нем нашла, Нина, чево? Кожа да кости, шкет, а не мужик. По сравнению со мной-то, а, Нина?
– Ты, Вася, не ходил бы к нам больше. А то люди чего-нибудь подумают, да и перед ребятами стыдно уж.
– Стыдно! – дядя Вася пристукнул кулаком по столу, от чего звякнули миски. – А мне не стыдно за тобой с сосунков бегать?! Нюрку свою ненавижу. К тебе ехал с войны, к тебе, а не к ней! Понимаешь? У меня с ей, заразой, детей даже нету. Ненавижу-у-у!
– Ну а что я поделаю? – как-то опустошенно, устало сказала мать. – Не люблю я тебя, Василий. А его люблю, хоть и покойник он теперь, наверно. Люб он мне, всю жизнь люб. Вот и все тут.
Дядя Вася вымученно и брезгливо поглядел на недопитую бутылку с самогонкой, обхватил ее огромной волосатой пятерней. Потом медленными бульками наполнил граненый стакан, вылил одним махом в рот, судорожно и брезгливо глотнул.
– Не любишь, значит? – Кошелев ссутулился, съежился, сунул меж коленей свои ладони. – Знаю, что не любишь. Всю жизнь знаю. – Помолчал и, набрав в грудь воздуха, как перед нырком, жестко добавил: – Вот за это я и рассчитался с твоим Колькой.
– Ты чего это, Вася, говоришь такое? Где ты это с ним рассчитался?
– Свела судьба. Вместе воевали в одной части, вместе и в плен попали.
– А чего же ты раньше-то молчал? – губы у матери затряслись. – Ну и что же далыне-то?
Дядя Вася склонил голову набок, как-то выпрямился, подбоченился даже, зло схватил бутылку и прямо из горлышка плеснул в себя остатки.
– А то и было дальше, что хорохорился он там много. Все сидят и не рыпаются. Я, Васька Кошелев, – дядя Вася стукнул кулаком по груди и отбросил руку назад, – сижу, как клоп в щели. Головы не поднять: расстрелы сплошные да крематории, с голодухи дохнем. А он самый хитрый кабудто: бежать надо, бежать! Куда бежать, когда – Франция? А он по ночам мне талдычит: «Сопротивление, мол, партизанить будем!» Вот, думаю, шкет, петушится. И тут первым быть хочет! Потом, гляжу, сбил он с панталыку еще двоих – чеха и болгара. Братья славяне, мать их в коромысло! Поотговаривал я их сначала, а потом думаю: нет, славяне, ни вам не бывать, ни мне. Ну и шепнул одному человечку. Тот уж сообразил, что к чему. Тепленькими их и взяли, пикнуть не успели.
Мать уронила голову на руки и начала тихо плакать.
– A-а как ты думала! – дядя Вася раскурил новую цигарку. – Там, брат, или тебя, или ты. Волчий закон!
Мать подняла от стола красные, вытаращенные, ничего не видящие глаза и что-то, наверное, хотела спросить, но только шевелила губами.
– Поинтересоваться, наверно, хошь, чего дальше было? А что, как обычно: поставили всех троих перед строем и в назиданье всем, как говорится… А после – известно куда, в печку. – Дядя Вася после глубокой затяжки поперхнулся, протяжно и сипло закашлялся. – Выходит, что не на чего тебе надеяться, Нина. И пепла не осталось… А я, как видишь, сижу перед тобой… Живой… – Он поднял голову и уставился в глаза Витькиной матери. – Подумай, Нина, не поздно пока ничего, ребят твоих я приму…
Витька воспринимал происходящее как кошмарный нелепый сон. Вот как погиб батя… Перед ним сидел его убийца…
Дядя Вася еще что-то назидательно толковал плачущей матери, крутил цигаркой. Витька, как в мучительном тяжелом сне, с болью в голове и во всем теле, слез с печки, с трудом нашел ногой привычный ранее приступок.