Павел Кренев – Добрые люди (страница 52)

На горизонте становилось светлее.

Мина

Бабка Евдокия прямо в шлепанцах побежала к остановившемуся у калитки «газику».

– Ой, робятки, – запричитала она вылезавшему из машины молодому офицеру, – может, не надоть, а? Подиев, дом сломает. Куды же мне тады, робятки?!

Лейтенант поправил фуражку и солидно сказал:

– Почему сломает? Мы не в первый раз.

Пройти к дому он, однако, не решался. Полная и, видно, крепкая еще баба загораживала вход во двор. Не зная, как быть в таких случаях, лейтенант спросил:

– А зачем тогда вызывали?

– Никто вас, робятки, и не звал, – ласково, но решительно ответила бабка Евдокия, стараясь говорить тише, чтобы не разбудить зятя. В ней затеплилась надежда: может, не услышит, окаянный. Сзади все же хлестко стукнула дощатая дверь веранды, и сапоги зятя загрохотали по настилу.

– Здравствуйте, – сказал он, отстраняя Евдокию и протягивая руку лейтенанту, – Петр Иванович, будем знакомы.

Жду вас с утра, да в последний момент вздремнул малость. Сами понимаете, отпуск.

Лейтенант сообразил, что в лице Петра Ивановича приобрел решающую опору. Обернувшись к машине, он негромко, командирским тоном бросил:

– Петров, Ибрагимов, приготовиться к разведке.

Из «газика» бойко выскочили двое солдат, держа в руках продолговатые ящики зеленого цвета. Разложив эти ящики на земле, они достали из них какие-то трубки и стали всовывать их одну в другую.

Получилось два стержня с широкими цилиндрами на концах. На голову солдаты надели наушники. Бабка Евдокия смотрела на эти зловещие, с ее точки зрения, приготовления, а в душе шевелилась тревога: сломают! Ох, сломают домишко!

Она подошла к зятю и вполголоса попросила:

– Ты уж посмотри за ними, Петенька. Как бы не натворили чего. Им-то не жалко. А куды мне тады?

Зять, подмигивая солдатам и офицеру, нарочито громко возразил:

– Ну, Евдокия Терентьевна, ну почему вы так не доверяете советским воинам?

– Мы готовы, – сказал офицер. – Ведите, Петр Иванович, показывайте.

Когда солдаты и зять направились к дому, бабка Евдокия тронулась было за ними, но лейтенант остановил ее:

– Извините, вам нельзя, неположено.

– Как нельзя? – возмутилась Евдокия. – Мой дом, и нельзя?

Она хотела сказать еще что-то резкое и решительное, но, увидев, как у лейтенанта нахмурились брови, благоразумно замолчала. «Лучше не перечить, – подумалось ей, – а то специально испортят чего-нибудь. Понаехали тут с трубками!».

Она еще потопталась в раздумье у калитки: куда же ей-то податься? Может, пойти пожалиться к соседке Нестеров-не? Потом вспомнила, что та угреблась спозаранок в лес за клюквой. Евдокия пошла на речку Было здесь у нее укромное место, на склоне крутого травянистого берега, между двух старых разлапистых лип. Место это показал ей Федор. Здесь они целовались с ним в теплые летние ночи того далекого предвоенного года. С тех пор в минуты радости и печали приходит сюда Евдокия, чтобы поговорить с Феденькой, посоветоваться, излить душу. Сев под липами на дощечку и глядя на воду, она вернулась мыслями к дому.

Построил его Федя перед самой войной. Построил за малый срок. Он словно торопился, боялся, что не успеет. Времени у него было мало и без того.

Работал Федор бригадиром в колхозе, днями пропадал в поле, домом занимался до глубокой ночи. Молодая жена его Евдокия вначале помогала, как могла, а потом, когда дите ждали, Федор всю тяжелую работу по строительству взял на себя – «Один управлюсь…»

Евдокия сокрушалась:

– Отдохнул бы, высох весь. Куда торопишься-то?

Федя только улыбался:

– Вот нарожаем с тобой ребятишек с дюжину, куда девать будем?

Крышу он крыл уже в начале июня 1941-го года. Тогда и перебрались в новый дом. Внутренние работы Федя так и не закончил, ушел на фронт. Осталась его задумка: прорубить окошко из светлицы на речку, на заречные дали…

Он потому и приберег напоследок эту работу: хотел смастерить оконце красивее других, с фигурными, резными наличниками.

Осенью родилась Люська, и для Евдокии настали самые тяжелые дни: впереди – зима, а у нее и в подполе пусто, и денег ни гроша. Все силушки на дом этот проклятущий ушли. Если бы не добрые люди, не выдюжить бы ей с грудным ребенком на руках.

В первые месяцы от Федора приходили письма. В них он утешал жену, обещал: скоро одолеют немца, и он вернется. Еще мечтал он, что новое окно в светлице прорубит. Потом началась оккупация, и письма перестали приходить.

Село, в котором жила Евдокия, стояло вдали от больших дорог, наверно, поэтому немцы бывали здесь редко. Делами заправляли полицаи и старосты. Иногда приходили партизаны и вышибали полицаев из деревни.

Однажды партизаны остались заночевать, тут-то и налетели каратели. Они били по домам из минометов и пушек прямой наводкой. Евдокия помнит, как лежала на полу, закрыв телом плачущую дочь, и причитала: «Пронеси, Господи, пронеси, Господи…»

Кругом гремели взрывы. От сильного удара в стену содрогнулся весь дом. «Вот и все», – подумала Евдокия и крепко прижала к себе Люську. Однако ничего не случилось. Потом и минометы стихли.

Мину первыми увидели немцы, обшаривающие после обстрела деревню в поисках не успевших уйти в лес партизан. Евдокия услышала за стеной гогот, затем в дом ворвался здоровенный фриц и, что-то гортанно выкрикивая, потащил ее на улицу. Там ее подтолкнули к стене и показали на торчащий из паза хвостовик мины. Один из фрицев многозначительно задрал подбородок, пощелкал ро стене ногтем и предупредил: «Бах-бах!» Остальные хохотали, выходя за калитку и оживленно обсуждая что-то.

«Повезло тебе, дура», – сказал на прощанье полицай.

Вбежав в комнату, Евдокия первым делом осторожно отодвинула от стены, в которую попала мина, кровать, стол, лавку. Потом подвела к ней двухлетнюю дочь и несколько раз повторила:

– Не трогай эту стеночку, Люся. Будет бабах!

В ту ночь она так и не заснула. Все ей казалось, что взорвется эта чертова железяка и убьет их с Люсенькой. А еще ей было жаль нового дома, построенного руками дорогого сердцу Феденьки, в котором они не успели нажиться-нарадоваться. Спозаранок, пока совсем не рассвело, Евдокия выскочила на улицу и, полузажмурившись от страха, каждую секунду ожидая взрыва, стала затыкать тряпьем торчащие из стены железки: вдруг ребятишки увидят и начнут выковыривать? Получилось неплохо. Пройдешь рядом и не заметишь – болтаются тряпки, да и все.

С тех пор для Евдокии началась вдвойне тяжелая жизнь. Где бы она ни находилась: полоскала ли белье на речке, работала ли в поле, косила ли сено, все ей думалось: «Не случилось бы какой беды дома». И еще ей казалось, что если кто-нибудь ударит по стене, то мина обязательно взорвется. В этом она почему-то не сомневалась.

И однажды едва не лишилась рассудка, когда, зайдя в избу с полными ведрами воды, увидела, как Люська разбегалась на слабых своих босых ножонках и била ручками в стену, победно восклицая при этом: «Бы-бых!» Больше она дочку дома одну не оставляла.

Еще был случай уже в самом конце войны. Евдокия стряпала на кухне, когда услышала резкие удары в «ту» стену. Не помня себя, она выбежала на улицу и увидела двух мальчишек, деловито кидающих снежки в фанерный щит, повешенный на гвоздь.

Вспоминая сейчас этот случай, Евдокия улыбнулась: кто же тогда больше испугался? Она или мальчишки, на которых неизвестно почему вдруг набросилась баба с искаженным от ужаса лицом.

Федя с войны не вернулся. О том, что он «геройски погиб в тяжелых боях под Сталинградом», Евдокия узнала из письма, полученного из райвоенкомата. Так, вдвоем с маленькой Люськой да еще, пожалуй, с миной, с которой волей-неволей тоже пришлось уживаться в одном доме, и мыкала свое послевоенное горе Евдокия. К злополучной стене она не прикасалась все эти годы. Запрещала и Люське это делать, не объясняя, впрочем, почему: разболтает по деревне, а это все равно добром не кончится – хоть мужики, хоть солдаты начнут ковырять, сами погибнут да и дом порушат. А так, сидит эта проклятая мина в стене и сидит, есть не просит.

Люська росла проворной, сообразительной, но долго не могла взять в толк: отчего мать так бережет стену? Потом успокоилась, отстала, наверно, решила: прихоть это материнская.

В деревне дочь жить не захотела, окончила семь классов – и в город. Поступила в торговый техникум. Евдокия загоревала, когда Люська уехала из деревни: чего уж хорошего, когда человек уходит из родных своих мест? Но училась дочь с охоткой, приезжала на каждые каникулы, письма писала. В общем, не забывала мать.

Однажды она тронула сердце Евдокии тем, что написала: «Как вы там живете, мои мама и минуша?» Евдокия долго не могла понять, кто же такая «минуша»? Вроде и имен-то таких в деревне не водится. Потом сообразила: да ведь мина же это! Вот Люська! Вот хитрунья! Значит, знала, а молчала. Не захотела, значит, матери волнение доставлять. И еще больше зауважала она дочь.

С годами Евдокия привыкла к мине, хотя, конечно, как и прежде, боялась. А однажды поймала себя на мысли, что все думы о ней – теплые и задушевные, потому что связывают они ее с ушедшей, безвозвратной молодостью, с той далекой порой, в которой жили она и Федя, были вместе…

Жить понемногу становилось легче. Люся окончила техникум, устроилась работать товароведом в универмаг. Помогать ей отпала необходимость. Да чего там помогать! Люся сама теперь стала регулярно присылать из города хоть небольшие, но все же денежки, а на праздники уж всегда – нате вам! – платочки да сарафанчики разные, баловала маму. Появился какой-никакой достаток. Все, казалось, входило в свою колею.