Павел Кренев – Добрые люди (страница 49)
…Здесь, на просторе, ветер, словно уверовав в свою силу, дует напористо, ерша и взбаламучивая тугую темную воду. Среди чешуйчатых зыбких волн, как поплавок, качается голова Николая. С остекленелыми от страха и беспомощности глазами он что-то кричит, а ветер уносит его крик в море, разбрасывает там среди волн…
Постепенно Николай приходит в себя, но страх сидит внутри, цепляясь острыми коготками, не дает думать, тянет за ноги вниз свинцовыми колодками, давит на плечи.
«Надо подумать! Надо подумать! – бормочет он синими губами. – Надо взять себя в руки… Нельзя же так, за здорово живешь…»
Но страх держит за горло, мешает дышать, мешает… Не прогнать его…
«Сволочь! – кричит Николай, – подохнешь тут, как собака! Распустил нюни! Бороться надо, гадина!» – Он бьет себя по скуле, трясет головой, потом ложится на спину.
Мысль скачет лихорадочно: «Шансов нет, шансов нет! Берег – бесполезно. Берег – бесполезно! Лодка далеко… Не доплыть, не доплыть!..»
Захлебываясь и неуклюже перебирая ногами, Николай пытается стянуть с себя рубаху. Она прилипла, срослась с телом. Самое трудное – высвободить руки из рукавов. Потом, когда это удается, он несколько раз безуспешно пытается сделать из нее пузырь, для чего резко взмахивает рубашкой над головой, держа ее за края. Пузырь, тощий и кривой, все же в конце концов получается. Николай ложится на него животом. Уже осмысленно и устало он смотрит на лодку. До нее метров семьдесят. Мозг, как наковальню, долбит мысль: «Надо догнать…»
Из рубашки, крадучись, предательски убегают пузырьки воздуха. Николай вытягивает рубашку со сморщенным, раздавленным уже пузырем и, держа ее в левой руке, начинает правой грести по направлению к лодке. Движения почти не получается, пузырь только мешает, и Николай отбрасывает его в сторону. Стараясь экономить силы, он равномерно, без рывков, работает руками, переворачивается на спину, плывет на боку, плюхает саженками, гребет «по-собачьи». Со временем его движения сами по себе приобретают системность: саженки – на боку – спина – саженки – на боку – спина… Плыть на спине становится все труднее: вдали от берега накатистые волны все чаще хлещут в лицо. Николай горько кривится и с кашлем выхаркивает попадающую в горло соленую воду.
Иногда он смотрит на лодку. Эти мгновения доставляют ему настоящую муку: казалось, отдал уже все силы, а она почти не приблизилась. В конце концов Николай заставляет себя реже поднимать голову и плывет только по ориентиру – попутному ветру. Ему невыносимо хочется отдохнуть – лечь на спину и закрыть глаза, но за каждую секунду остановки придется потом расплачиваться долгой и тягостной работой рук.
Надо экономить силы. Николай вспомнил, как тренер учил его в легкоатлетической секции расслабляться во время бега на длинные дистанции: работать должны только те мышцы, которые толкают вперед. Плыть еще много, страшно много, и Николай старается «успокоить» тело, руки его безвольно поднимаются и плюхаются в воду, концентрируясь потом в гребке. «Напрасно все, сдохнешь…» Николай напрягается, трясет головой и, стискивая зубы, шепчет: «Хрена с два возьмешь! На тебе…»
Перед глазами встает Катькино лицо: то улыбающееся, то оцепеневшее от страха. Это совсем для него невыносимо, и тогда он хрипит на выдохе: «Не меша-а-ай!..»
Он страшится отчаяния, его мертвой хватки, которую, наверно, уже не выдержать в этой непосильной борьбе с ветром и волнами. Он гонит его, стараясь думать только о лодке, о том, что надо беречь силы. Все же расстояние до лодки сокращается, ее развернуло и несет боком. Но руки будто залило холодным свинцом, они совсем не гнутся, отказываются работать. Ветер раздувает на кончиках волн белые гребешки, бьет водой по затылку. Неожиданно Николай замечает на носу лодки то, на что раньше не обратил внимания, – якорь. Якорь!
Он лежит на самом кончике борта, Николай отчетливо вспомнил, как поднял его с днища, когда подъехал к острову, положил на нос и намеревался вытащить на берег, но дно оказалось глубоким, и он стал разгибать голенища…
«Если бы он упал, если бы упал! Ведь он же может упасть! Волны! А доска на носу совсем гладкая!»
Николай вдруг как-то ослаб, стал грести «по-собачьи», вцепившись взглядом в якорь.
«Нет, не падает, даже не шевелится как будто».
За лодкой, с левой стороны, что-то зажелтело и пропало. Искрой промелькнула догадка – буй, его буй на баклане! Желтое пятнышко появилось снова, все расцвеченное вокруг белыми полосами пены. «Баклан! Да там же мелко, а значит, и волны круче! Ну упади, якорь, ты же мой! Ты не должен меня подвести», – чуть не плачет Николай в последней надежде, еле держась на воде.
На баклане лодка, как поплавок, то ныряет, то вновь выпрыгивает на поверхность. Показалась… Якорь на месте. Исчезла. Вновь показалась. Якорь сместился, как почудилось Николаю, к центру лодки.
В голове взрывается мысль: «Неужели свалится в лодку?» С отчаянием и обреченностью он думает: «Тогда все… Больше не смогу…» Он уже не плывет, а лишь вяло перебирает руками и, как приговора, ждет очередного появления лодки. Якоря нет!
Лодка продолжает двигаться, как и прежде, боком. Волна неожиданно наваливается сзади на голову, и он некоторое время идет ко дну. Потом выныривает и долго, ничего не соображая, оторопело смотрит перед собой. Лодка стоит носом к нему. От кольца на носу тянется в воду белый шнур.
Николай стискивает зубы и плывет медленно, останавливаясь, тяжело и хрипло дышит. Подплыв к шнуру, он пытается на него лечь, но шнур расслабляется, и он скользит по нему вниз. Высоту борта ему не осилить, надо отдохнуть, но руки не держат шнура. Он устал…
Он обвивает шнур руками, ногами, стискивает зубами и висит, висит… Потом подплывает к середине борта, рывком поднимает тяжелые руки и висит снова. Бросить тело на борт ему удается лишь с четвертой попытки, когда проходит много времени.
Он медленно заваливается вовнутрь и теряет сознание…
Солнце медленно спускается к закату, когда Николай глушит мотор и причаливает к берегу. На заплестке у костра сидят Ольга и Катя и пьют черничный чай.
– Ну так что, рыбачок, – подтрунивает над ним Ольга, – где рыба? Смотрю, лодка качается и качается, а рыбака-то и не видно. Уснул, наверное, от безделья? Иди-ка лучше чай пить…
– А наш папка рыбалку проспал, – поддерживает ее Катерина. И все трое смеются.
Дядя Вася
Палатки мы с собой не взяли, и если бы не предусмотрительность Виктора, захватившего в последний момент легкий брезентовый тент, мокнуть бы ноченьку напролет под небесной водичкой.
Так всегда бывает: неделю на небе, кроме солнышка, ни одного пятна, а как на охоту – то дождь, то снег, то ветрище. А ты одет, как на пляже. Я едва успел разжечь костер, а Виктор уже охапку дров несет. И сухие, аж звенят. Где он их достал?
Честно говоря, завидую я своему другу. Ладный он какой-то и спокойный. Если что сделает, можно не проверять: надежно.
Вот как сейчас дрова на ночь заготовил – быстро, много и как порох.
А стреляет как! Сегодня так красиво четырех вальдшнепов срезал, что двое молодых охотников с «пятизарядками», которые стояли на другом конце поляны, аж палить своими очередями перестали.
Все бегали к Виктору и клянчили:
– Слушай, шеф, добудь парочку! А то друзья засмеют, а жены на охоту больше не пустят.
Виктор нежадный, я знаю, но терпеть не может пятизарядок: говорит, не спортивно. Поэтому, чтобы отстали от него начинающие, картинно снимает с огромной высоты очередного вальдшнепа и, пока тот падает, ворчит:
– Хватайте и дуйте на свой угол! Хватит женам и одного!
Старенькая «вертикалка» – «тозовка» Виктора висит теперь на суку рядом с моей, видавшей виды «тулкой», и дым костра сушит капельки дождя, падающие на их стволы.
Так висят наши ружья на охотах вот уже восемь лет, с тех пор как мы встретились с Виктором на работе и подружились. Нам нравится быть вдвоем, понимать друг друга с полуслова, нравится сидеть и сквозь треск пылающих дров слушать, как стучит дождь по веткам полуголых еще весенних деревьев.
Мы сидим у огня, разогреваем консервы, пьем чай.
Потом я прислоняюсь к стволу ели, под которой мы сидим, и блаженствую. Виктор ворошит головни, печет картошку в золе, и я опять замечаю большой рваный шрам на тыльной стороне его ладони.
– Витя, – спрашиваю я его, – с каких пор у тебя эта болячка?
– С давних, – отвечает он мрачно, бросает мне картошку и… молчит.
– Интригуешь, дружище, – подначиваю я. – Давно уже интересуюсь про себя: откуда да откуда, а ты инициативы не проявляешь.
Виктор как-то ежится, вперив взгляд в черный обожженный клубень, старательно его чистит и опять молчит. Я вижу, что невольно затронул что-то больное. Мне неловко, и я уже хочу что-нибудь сказать, чтобы смягчить свою настырность, но Виктор вдруг начинает рассказывать… Потом, когда мы устраиваемся под елью на рюкзаках и прижимаемся для тепла друг к другу, я не могу уснуть, все ворочаюсь и кряхчу. У меня стоит перед глазами рассказанное Виктором.
…Та голодная безотцовская послевоенная пора была форменным раздольем для деревенских мальчишек. Летом матери с утра до ночи маялись в поле, и они, родившиеся в предгрозовую пору, босоногие, в рваных запыленных рубахах, жили своей галдящей вольницей, предоставленные самим себе.