Павел Кренев – Добрые люди (страница 47)
– Не знай, тёта, – Шурка тоже растерялся. – Вроде не собака. Но кто же тогда?
Догадка стрельнула по глазам красной вспышкой. «Да рысь же это! Та самая…»
И всё! По телу свинцовой холодной лавой опять растекся страх, налил тяжестью руки и ноги, придавил к земле. «Пришла все-таки мамаша того… Думал, пронесет… Пришла…»
Когда вялый и отрешенный Шурка проводил тетку Оксенью в избу и стал затапливать печку, чтобы подогреть чайник, родственница разглядела резкую перемену в настроении племянника. Она долго наблюдала, как Шурка дрожащими руками ломал спички, бестолково перекидывал дрова.
– Ты, Саша, буди не в себе, – сказала Оксенья.
Шурка ничего не ответил, только вдавил голову в плечи, съежился, еще рьянее зачиркал спичками. Дрова наконец разгорелись.
– Дак чего молчишь-то? – допытывалась тетка.
Оторвавшись от печки, Шурка тяжело плюхнулся на лавку напротив Оксеньи, брякнул локти на стол, вытянул шею и, вытаращив глаза, прошептал:
– Это она меня караулила.
Тетка ничего не поняла, но все же испугалась, отшатнулась и замахала рукой:
– Типун те!.. Ты что, Саша? Окстись…
И Шурка ей рассказал все. И про рысенка, и про то, как на него хотела уже с дерева прыгнуть рысь. В конце рассказа Оксенья сидела уже как на иголках.
– А я думала, каку таку зверюгу Матвеич намедни за баней закопал? Тебя, Саша, матюгал. Послал, грит, а без надобности, шкура, грит, лезет, спасу нет.
Едва хлебнув чаю, тетка вдруг засобиралась обратно в деревню.
– Да куда же ты, тетка? За ягодами же приехала.
– Каки таки ягоды, Саша? Не-е! Прыгнет еще с лесины. Зла она сейчас, рысь-то!
Когда скидывала пожитки в лодку и ковыряла мотор, все сетовала, что «брусничка тут-то самолучша, да уж ладно, пособирал в других местах. Рысь – зверь страшной, да ешшо матерь рассержена… Не-е-е…»
И укатила на своей дорочке.
Прошло два дня.
Колюха растолкал Шурку посреди ночи. Вскинувшись на локоть, Шурка спросонок долго не мог понять, что произошло и чего Михаил от него хочет. А случилось, видать, что-то необычное.
Худое лицо Колюхи, бледное, как белая тряпка, тускло отсвечивало в темноте на уровне разбуженного Шурки: Колюха стоял перед его кроватью на коленях. Маленькие, посаженные близко к длинному тонкому носу глаза его были распахнуты и лучили крайнюю тревогу.
– Ты это… чего, Ми-миша? – прерывисто и хрипло зашептал перепуганный Шурка.
– Хотел на улицу выйти, а тут Левонтий завыл… Ну, я в окошко глянул…
В душе у Шурки будто кто-то повернул заводной ключ. Сердце вдруг сильно стукнулось раз-другой – замолотило на полные обороты, отдаваясь в висках ритмичными горячими ударами. Он спросил:
– Ну и чего там… в окне?
– Да эта, ну, твоя зверюга, ходит.
– Рысь? – Шурка непонятно зачем скользнул с койки и сел на корточки рядом с Колюхой.
Вдвоем на четвереньках они подкрались к окошку и осторожно, словно опасаясь, что рысь может царапнуть в лицо, выглянули из-за боковых косяков на улицу
Снаружи опять разлит был тихий желтый лунный свет, жуткий и мертвый.
– Вон она, на помойке, – зашептал Колюха.
Рысь Шурка разглядел не сразу, потому что она не шевелилась и сливалась с можжевеловыми кустами, тоже неестественно желтыми, как все под луной. Зверь стоял на прямых длинных ногах, вытянутый и увеличенный полумраком, высоко задрав морду, как бы кого-то выискивая в ночи. Потом голова рыси повернулась к избе, и на ней зажглись два маленьких ярко-зеленых фонарика, направленных прямо на Шурку и Колюху. Оба они, будто застигнутые врасплох светом рысьих фонариков, выслеженные, разом отшатнулись от окошка, сели на пол.
– Это она меня ждет, зараза, – сказал Шурка тоном человека, которому перед казнью дали последнее слово.
– А может, меня? Почем знать?
– Да не, меня! Счеты свести хочет.
Колюха вдруг встрепенулся и, не вставая с карачек, пополз к углу, в котором стояло ружье. Быстро с ним вернулся и протянул Шурке:
– Саня, ожедерни, а, не робей, вмаж. Не отстанет не то. Мне не попасть…
Шурка заблестел на напарника возмущенными и испуганными глазами.
– С этой пукалкой?! Что, не видишь котяру?! А подраню?.. Она избу по бревнышку разнесет, обоим пуза вскроет. Пулемет тут нужен…
До утра рыбаки не спали. Постанывали и скрипели кроватями. У двери жалостно и тоскливо выл Левонтий.
Утром в невод попали три десяти-двенадцатикилограммовые рыбины. Семга опять пошла.
На другой день пропал Левонтий. Отсутствие его сразу было замечено. Кот мог где-то пропадать, но в полдень, когда чистилась и скоблилась свежая рыба и с треском разлеталась в разные стороны серебристая чешуя, и в изобилии были ароматные рыбьи потроха и головы, когда избу наполняли запахи кипящей ухи, Левонтий, как бы ни был сыт, всегда крутился где-то поблизости, терся о ноги, демонстрируя полное расположение к рыбакам, ныл и клянчил еду.
Сегодня он куда-то запропал.
Когда наелись ухи, Колюха сгреб кости в пустую миску, вынес на крыльцо и вывалил в корытце, выдолбленное из куска толстой доски специально для Левонтия. Позвал кота, даже покричал, но впустую.
Пока пили чай, все удивлялись: что такое с котом? Рыбу никогда не пропускал. Колюха и Шурка вида не подавали, но у обоих было нехорошее предчувствие, что с Левонтием что-то случилось.
После обеда Колюха не прилег, как обычно, а вдруг засобирался, взял топор и пошел на берег: мол, зачет глянуть не выбросило ли на заплесток пару-тройку строевых лесин, мол, баню надумал тюкать…
Шурка знал, что Колюха пошел искать Левонтия. Он пошел бы и сам, но не хотел лишний раз бередить душу напарника. И так тот уже поговаривать стал, что рысь одолела, что за порог озарко выйти теперь…
Колюха нашел кота около вешал, на старом, поросшем травой деревянном настиле, пробитом кореньями. Под настилом были мышиные гнезда, и Левонтий туда повадился бродить. Колюха это еще раньше заметил.
Левонтий лежал на спине с вытянутыми лапами, в лужице крови. Пасть оскалена, он был весь изодран. Вокруг на песке отпечатались огромные рысьи следы.
Колюха собрался съезжать с тони. Он демонстративно громко бухал сапожищами, бегал из угла в угол, складывал пожитки в пестерь, нервничал. Шурка нервничал тоже. Ему не хотелось оставаться на тоне одному. Но, чтобы не унижаться, виду не подавал, сидел на лавке у печки и вырезал из бересты плашки для ножен. Колюху он не уговаривал: знал, что бесполезно. И все же, когда тот забренчал посудой и присел глотнуть на дорогу чайку, Шурка попробовал:
– Может, надумаешь остаться-то, Миша?
Мишка Колюха аж закашлялся:
– Шутишь, а? Сегодня вон опять следы. Вкруг дома всю ночь шлялась! Хотел мамане вересу нарубить на помела, к кусту подошел, а там лежка.
– Нужон ты ей порато…
– Нужон не нужон, а караулит она нас. В лес не отойти стало… Затряхнет, как Левоху. Когти, как крючья шшучьи… Затряхнет. Из-за тебя все, паразита, навел беду…
Колюха чай пил вприкуску. Окунал в остывшую кружку куски сахара, подолгу промокал их там, потом хрумкал и злился.
– Поживи, ладно, поживи тута один. Скоро она тебе на шкирку-то с лесины али откуда скочит, ско-оро! Вытрясет опилки-то с башки, вы-ытрясет!
Шурка попытался козырнуть еще кое-чем:
– Заработки-то, Миша, пошли какие!.. В каку осень видели? Семга, смотри, прет, как прорвало, спасу нету…
Колюха это и сам понимал, но аргумент на него не подействовал.
– А нужны они мне больно будут, ежели я с прокушенным брюхом на бережку буду стыть. Не-е!
И Колюха допил чай. Сейчас уйдет… Шурка высказал главное, наболевшее:
– Дак что, я ей сдаваться должен, зверюге этой?
Колюха пристукнул об стол пустой кружкой, нервно хохотнул и посмотрел на Шурку, как на человека, у которого явно не все дома и которого ему жаль.
– Борец! Сражаться с ей задумал! Погляди… ха!.. Да она с тобой легше, чем с Левонтием, – это ж матерь! Ты же сынка у ей сгубил, балбесина, почто-то! Борец… – Уже встав и набросив на спину пестерь, Колюха, чтобы расстаться хоть более-менее мирно, добавил напоследок: —Я вот про тебя, борца, Матвеичу расскажу, он тебе задаст!
И ушел. И Шурка остался один.