Павел Кренев – Добрые люди (страница 46)
– Пугнулась, в лес ускочила, зараза.
Михаил представил, как потом шел по лесу Шурка, как боялся, что из-за любого куста на спину может прыгнуть рысь, и испытал к нему невольное сочувствие.
Когда попили чаю и сидели, откинувшись, на койках, Колюха вдруг спросил у успокоившегося Шурки:
– А другая-то, случаем, не мамаша того, что в сенях лежит?
– Какая другая?
– Дак которая прыгнуть-то, говоришь, хотела.
– Не-е, она в другом месте встренулась, километра полтора. – Голос у Шурки дрогнул.
– Ну и што – полтора… Обошла да подкараулила, только бы мильнул Шурка… С еёнными-то зубьями…
– Типун тебе на язык да второй под язык! Ты што? Она ведь не отвяжется теперь!
– А я про што… – поддержал его тревогу, вместо того чтобы успокоить, Мишка Колюха. – За котенка и подкараулить может. Рыси, они злопамятные, читал я…
– «Читал»! – особенно едко передразнил его Шурка. – Ты книжку-то хоть раз видел?
Ночь была лунной. Шурка долго слушал тяжелый, давно уже привычный, но сегодня изнуряющий храп напарника и не спал: ему надо было сходить на улицу.
Но снаружи была ночь, там где-то ходила и искала убитого им рысенка его мать, хищная, огромная, полная желания отомстить…
«Зачем он убил его? Блажь какая, дернул же черт! Сейчас бы спал давно. Смешно! За дверь теперь не выйти…»
По окошкам и стенам гулял немного подтихший «полуночник», посвистывал в щелях, шуршал выбитым из пазов мхом, будто кто-то тихонько скребся и стонал. Жуть!
– Миша, встань, а? До ветру надоть. – Шурка еле растолкал его. Тот наконец поднялся, чертыхаясь и бранясь.
Вместе с ним Шурка вышел на улицу, спустился на берег и устроился в бревнах, Михаил остался на крыльце. Было слышно, как он переминался там и постукивал со сна зубами. Скоро озябнув, крякнул и стукнул дверью – ушел в избу. Шурка остался один.
Над ним выгнулся густо пересыпанный звездными искрами черный августовский небосвод. С юго-востока к нему приклеилась обдутая ночным свежим ветром четко вырезанная двурогая яркая луна. Ущербная, она давала меньше, чем обычно, света, лунная дорожка на море из-за шторма кривлялась и дробилась. Но когда на небе луна, все веселее, и Шурке стало не так страшно.
Он уже собирался уходить, когда на бревно метрах в десяти от него выползла тень.
Ее очертания исковеркала разбитая лунная дорожка, она как раз оказалась фоном, но Шурка на этот раз распознал бы ее и в полной темноте.
Рысь!
Ноги понесли сами, одеться он не успел.
Так и вбежал в избу. Колюха насмерть перепугался и, услышав слово «рысь», вскочил с койки, Шуркиного вида будто и не заметил.
Рысь дала о себе знать почти сразу – заскреблась в дверь. Колюха прибавил в керосинке фитиль и от возбуждения задышал глубоко и часто, Шурка трясущимися руками разломил ружье, вставил в него патрон с пулей, припасенный еще днем. Затаились. Рысь мягко топталась на крыльце и царапала дверные доски.
Михаил и Шурка не поверили своим ушам и переглянулись, когда с крыльца донеслось мяуканье, отчетливое и настойчивое.
– P-разве они, ето, как и к-коты? – от нервного перенапряжения Колюха опять стал заикаться.
– Не-не знай, – не получилось и у Шурки.
Помолчали. Мяуканье стало совсем жалостным. «Мя-а-ай, ма-а-ай…» – вытягивал зверь на крыльце.
– На нашего Левонтия походит вроде, – неуверенно предположил Колюха.
Знаменитый своими размерами сибирский кот Левонтий, принадлежащий Колюхиной тетке Федоре, и впрямь повадился разгуливать по тоням и выклянчивать у рыбаков свежую рыбу. Наведывался в прошлом году и на Песчанку.
…Когда впущенный в избу Левонтий захрумкал в углу рыбными костями, Михаил начал кататься по койке и хохотать над происшедшим, над Шуркиным видом, с которым тот влетел в избу.
Шурка смеялся тоже. Нервное напряжение спало.
С утра «полуночник» слег, уступил море «западу», тот вылизал и утихомирил воду, погнал от берега мелкую рябь. Рыбаки опять заметали семужий невод. С дальней тони в деревню шла «дорка», и Шурка бросил в нее мешок с рысенком. Попросил передать отцу, может, что-нибудь сообразит со шкурой. Поначалу он хотел закопать рысенка в песок, но Михаил отговорил: рысь, говорит, повадится, будет раскапывать. А так: увезли – и концы, стало быть, в воду.
Ночь, звездная, высокая и ветреная, обдала прохладой ранней осени, выветрила острый страх, который породила встреча с человеком. Страх уступил место страсти, неуемному стремлению увидеть сына. Рысь всю ночь провела в логове, где стоял густой, живой запах рысенка, запах их семьи. От нелепости и вероломства произошедшего накануне она не смогла заснуть, только дрожала и в полузабытьи бесцельно бродила вокруг пустого логова.
Утром рысь пошла искать своего сына. Она верила, что сможет освободить его из плена охотника.
Запах двуногого и запах рысенка за ночь выветрился и уже не стоял в воздухе такой терпкой стеной, как это было вчера, но у самой земли, в переплетении листьев, травы и кореньев, он остался таким же сильным и бил по обонянию острой настоянностью, ужасным осознанием того, что родной запах сына и враждебный – охотника, оказались столь близко друг от друга, что смешались.
Потом запах рысенка исчез, остался дух человечьих следов, торопливых, широких, ясно видимых на забрызганной росой тропинке. Дух этот отталкивал и пугал. Рысь старалась бежать не прямо по следам, а вдоль них, боясь только пропустить следы рысенка – он мог вырваться, ускользнуть от охотника и прыгнуть куда-нибудь за кусты…
Следы вывели к морскому берегу. Лес вдруг распахнулся, и рысь невольно отпрянула назад, втянулась в можжевельный куст, притаилась. Неподалеку, у самого моря, стояла изба. Оттуда пахло людьми, жженой смолой, рыбой и нерпой. Эти запахи были здесь самыми сильными, они висели над землей, и даже ветер, дующий из леса в море, не мог их отогнать. Людей не было видно, их шаги и голоса не доносились из избушки.
Вскоре рысь все же разглядела их. Они плавали в лодке неподалеку от берега и были чем-то заняты. Это прибавило рыси решительности. Обойти дом, чтобы попасть на подветренную его сторону и выяснить, там ли рысенок, она не могла: ей пришлось бы выйти на открытый берег, просматриваемый с лодки, поэтому она осторожно выбралась из куста и подползла ближе к избе.
На нее дохнуло запахом сына, отчетливым и долгожданным. Ее рысенок был там, в избе!
Забыв об опасности, забыв обо всем, движимая только неуемной жаждой встречи с сыном, рысь бросилась к избе. Запах рысенка струился из щелей входной двери. Она ударила ее телом, но дверь, упругая и скользкая, только заскрипела. Рысь, призывно, с пристонами, урча, стала царапать и бить дверь лапами, но та не поддавалась. Сознание рыси мутил и снова кидал ее на преграду запах рысенка, такой родной и такой сильный… Дверь не поддавалась.
Распаленная этими прыжками, рысь вдруг резко остановилась, когда за дверью ей почудились шорох и… мяуканье. Она замерла. Мяуканье, жалобное, ударило по ушам.
Это мяукал не ее сын! Он плакал не так. Но кто же это там, за дверью, рядом с рысенком?
Рысь узнала, чей это голос. Там, в избе, прятался кот, который живет с двуногим. Что он сделал с ее сыном? Рысь бросилась опять на дверь. Сейчас она изорвет его…
Но со стороны берега раздались звуки, которые заставили ее опомниться и отступить. К избе подплывала лодка, в ней сидели двое людей.
Когда они вышли на берег, рысь огромными махами добежала до первых кустов, легла за одним из них и оттуда стала следить за людьми.
Теперь она знала точно, где находится рысенок.
– Шурка! Не стыднова ему, а? Тёту так стречать!..
Шурка и в самом деле не слышал из-за навалившейся дремы, как подкатила к тоне легкая трехсильная дорочка. Михаил его не разбудил: ушел, видать, в лес за кольями. И вот! Пересуду теперь будет…
«Родну тёту сын-от твой не стретил, Матвейч, икотник…» Ну и так далее… Да и действительно, время-то, па-ужна скоро…
Он вскочил с койки, подраил глаза рукавом, а тетка, родная сестра его отца, уж к избе подходит. Как подкралась. Шурка скакнул на крыльцо, изобразил на сонном лице, какую мог, радостную улыбку, притворно-дружелюбно завыплакивал:
– Зра-а, тёта, здра-аст!
У самого крыльца Оксенья Матвеевна, хоть и не больно-то нагруженная (две корзины-нагрузки в локтях, считай, пустые: в одной – ручка-ухватка для сбора брусники, в другой – белый узелок с хлебом), заступала тяжело, запереваливалась, будто только-только выкарабкалась из бесконечных канабристых болот. Устала, мол, сил нет, а племянник-то и не поможет.
И Шурка, поддержав эту нехитрую игру, еще больше заторопился, шаркнул сапожищем, стал спускаться к тетушке.
Он сделал шага два, не больше, как в дыре под нижним венцом что-то шумно зашабарчало, заколотилось, и, когда он и Оксенья Матвеевна поглядели разом на дыру, оттуда выметнулась и пронеслась между ними огромная рыже-белая молния.
Шурка и тетушка непроизвольно глянули ей вслед и увидели, как на некотором расстоянии молния оформилась в скачущего от них зверя: то ли собаку, то ли кого-то еще. Зверь скоро нырнул в кусты и исчез.
Оксенья Матвеевна оторопела. Лицо ее вытянулось, на нем застыло выражение крайней растерянности и… возмущения. «Ничего себе, встречает племяш!»
– Это хто? – спросила она Шурку. Поставила корзины на настил и тяжело села на крылечную ступень.