Павел Кренев – Добрые люди (страница 45)
Обратно Шурка решил возвращаться не берегом, а лесом: не зря же таскал ружье, вдруг да встретятся рябишки. Можно будет на вечер куснуть мясца. Рыба, как ни свежа, а приелась уж.
Дорожка шла вдоль пологого невысокого угора по цветастому разноликому лесу. Ветер пошумливал где-то сверху в вянущих к осени листьях, но сквозь не обдутые еще пустые кроны к земле пробиться не мог, внизу было тихо.
Вскоре справа показались Кирилловы пожни, которые в этом году косила Шуркина соседка, тетка Клавдия, и Шурка, по обычности, свернул туда: посмотреть, как стоят зароды, проверить, не порушили ли их лоси, не горит ли сено, потом при случае доложить соседке: был, мол, проверил, все нормально. Тетка оценит, угостит, как полагается. А как же!
Зароды были в порядке. Лишь снизу подтыкали зайцы. Ясное дело – пожни-то клеверные, для ушастых любимое дело. Вокруг в траве темнели коричневые шарики.
Из-под ольхи, что росла за вторым стогом, будто ударил неожиданно взрыв – взлетел на деревья выводок рябчиков. По виду все нагулянные уже, взматеревшие.
«Вот вы где!» Шурка четко выследил, куда сел один из них, на какую елку, взвел курок «ижевки», стал подкрадываться. Но рябчик, маленькая пестрая курочка, – это же хамелеон какой-то! Только отвел глаза, он и исчез. Вытянулся в густоте веток, сам стал как неприметный сук. Ищи его опять, разглядывай…
Взгляд Шурки натолкнулся на какое-то округлое утолщение, которое было, правда, на другой елке, но и ближе. Разглядел и обомлел: на него исподлобья настороженно глядела в упор большая серая кошка, положившая голову на вытянутые по суку передние лапы. «Во котяра! Откуда он здесь?»
Уши у кошки, сложенные, загнутые в стороны, заканчивались длинными черными кисточками, и Шурка, вспомнив наконец, у кого могут быть такие кисточки, сообразил: рысь! Сомнений, стрелять или не стрелять, не было, мелькнула только мысль: заберет ли дробь? Мелковата все-таки. Не прыгнула бы, зараза, подраненная-то!
Но когда он выстрелил, рысь, как мешок, свалилась и в конвульсиях замолотила по воздуху лапами.
«A-а, крепко зацепило», – обрадовался Шурка, но подходить сразу не стал, быстро перезарядил на всякий случай ружье. Наставил опять на зверя: вдруг оживет да прыгнет? Однако рысь вскоре затихла, и Шурка осторожно, вглядываясь в неподвижного зверя («Эк, когтищи!»), приблизился вплотную, тронул стволом его живот.
«Кажись и правда каюк ей!» – подумал Шурка, но притронуться долго еще не решался, вглядывался в оскаленную пасть: вдруг да шевельнет зубьями?
Наконец, опираясь на ружье, наклонился, вытянул руку и двумя пальцами рывком дернул рысь за шерсть. Как от угольев, откинул руку назад. В щепоти остались длинные темные волоски.
«Линяет», – разочарованно и с невольным возмущением пробормотал Шурка и только теперь разглядел вдруг, что рысь-то вроде маловата по размерам, чересчур угловата и тоща. Раздражения у него прибавилось: «Рысенок!.. Шкет, а тоже по деревьям надо лазить, на человека прыгнуть хотел, может… Сидел бы где-нибудь в яме да сиську сосал, а тоже – надо…»
Мысль о том, что где-то рядом может таиться мамаша этого зверёныша, будто плеснула на спину ковшик холодной воды. Он пополз струйками, пузырчатый, корежисто-гадкий. Почудилось, что хищные ненавидящие глаза вцепились ему в спину. Шурка невольно резко оглянулся, прошарил взглядом обступившие его деревья…
«Да не-е, выстрел был, с ружьем я, не подошла бы она, боится… зверь ведь», – успокоил себя маленько Шурка и подумал: «Дак я шкета-то куда? Ни шкуры, ни мяса…»
С другой стороны, бросать тоже было жалко. «Колюху удивлю… А и кто в деревне рысь убивал, а? Кроме Шурки Юдина! Всех удивлю…» Последняя мысль ободрила и просто-таки взволновала, Шурка поднял рысенка за заднюю лапу, бросил в пестерь и пошагал на тоню.
«Зачем двуногому ее сын? Зачем он унес его с собой? Почему рысенок не сопротивлялся? Что случилось с ним?» – Рысь, встревоженная, вся в мелкой дрожи, глядела на уходящего охотника, затем подошла к месту, где лежал рысенок, и отпрянула от острого запаха крови.
Это была кровь ее сына!
«Рысенок ранен! Куда унес его охотник?»
Рысь никогда не отважилась бы бежать по следам двуногого. Страх перед его запахом передался ей от предков. Такая встреча всегда несла великую опасность.
У живущих в лесу диких кошек, самых ловких хищников, совершенных по совокупности великих качеств – красоте, быстроте и силе – не было достойных врагов – так предназначено самой природой. Сильнее только росомаха, волк и медведь.
Но никто из них в самый лютый голодный час не отважится напасть на рысь.
Загнанная в угол, полуживая, лишенная надежды на спасение, она не сдастся, не предаст звериную свою честь и до последней смертной минуты будет рвать соперника своими страшными когтями.
Двуногий сильнее, хитрее и коварнее всех их – и медведя, и волка, и росомахи; он может победить любого зверя, с ним нельзя встречаться в лесу – рысь знала это от предков. Но она побежала за охотником, позабыв о страхе. Рысенок, ее детеныш, совсем еще глупый и несмышленый, ничего еще не знающий об охотнике, о его повадках, не уберегся и попал в беду «Что с ним?»
Некоторое время рысь бежала позади охотника, и в чуткий ее нос бил его запах, мучительно-острый, мутящий сознание оттого, что, страшный и отталкивающий, он был смешан с родным для нее, теплым и живым, запахом рысенка.
Охотник ни разу не заметил ее, хотя часто и резко оглядывался: она держалась в отдалении, а глаза у двуногого были слабее.
Чтобы все же не быть обнаруженной, рысь побежала вдоль тропинки по лесу, но, когда охотник скрывался за поворотами, выбегала опять на дорожку и внимательно все обнюхивала: проверяла, не освободился ли от охотника ее детеныш?
Рысенок почему-то не мог выскочить из корзины, в которой его нес двуногий, и рысь решила заглянуть в эту корзину, чтобы помочь как-нибудь сыну или дать ему сигнал опасности. Решение было связано со страшным риском, но, движимая материнским инстинктом, она поборола страх…
…Рысь еще больше вытянулась на суку осины, когда охотник вышел из-за поворота, и, напрягшись, затаив дыхание, глядела, как он приближался, постоянно поворачивая голову в разные стороны. Это было хорошее место для наблюдения: дорожка, по которой двигался двуногий, пролегала прямо под ней.
Но рысенка она так и не увидела.
Двуногий на подходе ее все же заметил, резко остановился, что-то по-своему закричал, поднял вверх какую-то палку, из нее вылетел огонь.
Опять раздался страшный грохот…
Рысь спрыгнула на землю и метнулась в лесную чащу.
В рыбацкую избу Песчанку Шурка влетел как очумелый. Весь взъерошенный, встревоженный и загнанный, он скинул в сенях пестерь и, не снимая ружья, ввалился в дверь разом, будто клуб морозного воздуха. Так, с ружьем на плече, бросился к койке, сел на край и уставился на дверь. Разбуженный им Мишка Колюха приподнялся на локте и, полусонный, ничего не понимающий, глядел со своей койки то на Шурку, то на дверь. Вид у Шурки был совершенно растерянный и испуганный, словно в дверь должен был вот-вот ворваться кто-то злой и враждебный, чтобы наделать беды. Сейчас напарник его явно не разыгрывал, и Мишка заволновался и прямо-таки струсил.
В дверь никто не врывался. Но Шурка не успокаивался. С ружьем в руке он подошел, как бы даже подкрался к окошку, что глядело в лесную сторону, сначала направил в него ружье, потом выглянул сам.
Мишка заволновался еще сильнее…
– Ты чево, Саша, а?
Шурку он в жизнь не называл Сашей из-за чрезвычайной его вредности и въедливости, но тут выскочило…
Шурка ответил не сразу, оторвался от окна, поставил в угол ружье, сел за стол, но тревожного взгляда от окошка долго не отводил. Сказал вдруг, как оглушил:
– На меня рыси напали.
Разлеживать на койке Мишка больше не мог, от Шуркиных слов он вскочил, плюхнулся на лавку,’ аж заикнулся:
– Ни-ни хрена себе…
– Вот и ни хрена. Убил одну… В сенях вон…
Мишка почему-то на цыпочках подобрался к двери, выглянул, ошалевший от таких дел, увидел зверя в пестере, дернул к себе ручку, отшатнулся, заохал осипшим вдруг голосом:
– Ой, Саша, ой ты! А не живая, а?
– Да не, говорю, кокнул, – устало ответил понурый Шурка и махнул рукой.
Мишка отдышался, взял на всякий случай топор, отрывисто глотнул воздуха и вышел в сени. Какое-то время он повозился там, потом зашел в избу, присел на чурбан у печки, помолчал. Успокоился.
– А сколько их было-то? Этот-то кабуды котенок.
– Ничего себе котенок! – Шурка возбужденно хмыкнул. – А с дерева на меня прыгнуть хотел. Пришлось стрелять. Потом иду, зырюсь на деревья с перепугу-то, а ишшо одна, как собака здоровишша, на суку сидит, чуть не над самой башкой, тоже скакнуть хочет.
Колюха чувствовал, что Шурка в чем-то врет. «Надо же, рыси на него напали! Сроду такого в деревне не было. Но страх у Шурки неподдельный, это точно, да и рысенок в пестере. Что-то произошло, значит».
– Дак что ж ты другую-то не подстрелил?
– Ишь смелой какой! «Не подстрели-ил», – Шурка до обидности похоже умел передразнивать Колюху. – Сам-то стал бы пулять «пшенкой», когда она, как теленок, а когтяры – во! – Для убедительности Шурка растопырил свои граблистые толстые пальцы. – Стрелял, конечно, да только в воздух.
– А рысь чего? – не без сомнения поинтересовался Колюха.