Павел Кренев – Добрые люди (страница 44)

Иногда рысь промахивается, и ошалевший от страха заяц, петляя и кувыркаясь, уходит из-под ее когтей, но кошка и не гонится за ним. Она переходит на другую тропу и вновь затаивается. Придет к ней и другая добыча.

В конце зимы у рыси был гон. Из Кряжистого бора к ней приходил старый ее друг, кот, и они прожили бок о бок целый месяц. Вместе охотились, играли, ласкались. По вечерам, испытывая необычайную нежность к коту, рысь, сладострастно урча, лизала горячим языком его шкуру, ластилась и старалась всячески ему угодить.

Кот отвечал ей тем же. Потом привязанность к коту прошла, и рысь его прогнала. Кот старался продлить дружбу, пытался заигрывать, мурлыкая; терся боком о дерево, под которым лежала охладевшая к нему рысь. Ему не хотелось ее покидать. Но рысь дружбу отвергла и даже дала коту взбучку. Кот обиделся и ушел, не дав ей сдачи. В природе самцы редко обижают самок. Чаще бывает наоборот.

В мае у рыси родилось двое котят.

Первые дни мать никуда не отходила от них, слепых и беспомощных. В логове, под выворотом огромной, уроненной ураганом сосны, она вылизывала их тоненькие шкурки, согревала маленькие тельца своим теплом, кормила молоком. Наевшись, рысята подолгу спали, уткнувшись мордочками в материнский живот и прижавшись друг к другу, поэтому рысь не могла никуда отойти, чтобы поохотиться и поесть самой. После рождения детенышей она сильно похудела и ослабла, вместе с молоком рысята высосали из нее много сил.

На одиннадцатый день у маленьких рысят прорезались глаза, и рысь смогла наконец уходить от них, чтобы подкормиться хотя бы мышами. Но уходить можно было лишь ненадолго. Открыв глаза, ее дети увидели распахнувшийся перед ними мир, этот мир увлекал их от логова, и за ними требовался настоящий присмотр.

Познавание мира скоро кончилось бедой для одного из рысят. Когда мать была на охоте, его, отошедшего от логова, придавило комлем упавшего с сосны тяжелого сука, сорванного порывом верхового ветра. Когда рысь нашла его, детеныш уже не дышал. Второй рысенок бегал вокруг матери, тормошил погибшего братишку, приглашал поиграть с принесенной матерью еще живой мышью. На берегу лесного ручья рысь выкопала яму, бросила в нее детеныша и завалила землей.

Звери не умеют считать. О погибшем сыне рысь скоро забыла, ведь у нее оставался рысенок, ее дитя, его нужно было кормить, натаскивать, растить, а значит, вековечный закон материнства не был истреблен.

Ах, как красив, грациозен и смышлен был ее сын! Длинноногий и сильный, он, одномесячный, уже сам поймал первую мышь и принес ее, задушенную, к матери. Та, обнюхав и убедившись, что минуту назад мышь была живой, одобрительно потрепала рысенка по загривку и легко ударила мягкой лапой в бок. Рысенок упал и в детском восторге закатался по брусничнику, смешно выгибая длинное плотное тельце. Еще через месяц мать научила рысенка искать гнезда птиц, и он освоил эту сложную лесную науку быстро. Черные кисточки его длинных ушей, словно маленькие молнии, мелькали средь летней зелени, и молодые нерасторопные птенцы то и дело оказывались у него в пасти.

В конце лета рысь решила, что пришла пора показать сыну охоту на заячьих тропах.

Азартная и, как правило, успешная, она должна была понравиться сноровистому рысенку.

Рысь отвела детеныша на клеверные луга, где после июльских сенокосов стояли наваленные людьми высокие кучи сухой травы. Эти кучи, утыканные длинными жердями, развевали по лесу дурманный запах вяленого разнотравья и привлекали к себе множество зайцев. Пьяные от хмельного клеверного аромата длинноухие зверьки забывали об опасности и были легкой добычей.

…Рысенок сидел на суку над заячьей тропой вместе с матерью и немного дрожал от возбуждения. Но когда появился первый заяц, весь напрягся, вытянул шею, подобрал передние лапы, будто сам намеревался прыгнуть за добычей. Мать, испугавшись, что в охотничьем азарте сын и в самом деле прыгнет и поранит себя в борьбе с зайцем, едва слышно, но грозно мурлыкнула на него и прыгнула сама.

Рысь промахнулась.

Заяц, почуяв что-то, резко скакнул в сторону и заметался по кустам. В другой раз рысь не стала бы его преследовать, чтобы не тратить впустую силы, но сейчас на нее глядел ее сын, будущий сильный и ловкий кот, которого надо было научить искусству охоты. Рысь бросилась за зайцем, петляющим, вертким, и, хотя тот, видно, хорошо умел уходить от погони, настигла его в мелком березняке перед болотной ручьевиной. Она вовремя разгадала маневр зайца, перекинулась через завал и, прыгнув наперерез, перехватила зверька прямо на лету: когда тот был в воздухе, ударила лапой и подмяла под себя. Жаль, что этого не видел ее сын, он восхитился бы матерью…

Когда рысь с зайцем в зубах двинулась в обратный путь, в стороне, где остался ее сын, раздался сильный грохот, и она бросилась вперед что было сил.

Охотника она почуяла еще на подходе. Двуногий стоял под деревом, где она с рысенком караулила зайцев. Рысенок лежал теперь на земле. Охотник поднял его и положил в корзину. Он постоял немного, забросил корзину за спину и пошагал прочь.

Рысь стояла за елью. Пахло едким и вонючим дымом, охотником и кровью.

На море – погодушка. «Полуночник», нагулявший на просторе силу, буянит уж второй день: рвет на мелководьях водоросли и кучами вышвыривает на берег, ломает на семужьей тоне колья, замывает песком залудье. Сейчас отлив. Несмотря на прибойный ветер, вода, как и полагается в новую луну, крепко оголила песок, и ветер не в силах донести ударные волны до кромки берега. Он в злобе бьет взводни об оголившиеся песчаные «кошки», об обнажившиеся рогастые гранитные бакланы. А на самом берегу – тишь и бескрайняя широченная полоса гладкого мокрого песка, утрамбованного морем до асфальтовой плотности.

Шурка Юдин дожидался этого отлива со вчерашнего вечера. Утром, когда вода «запала», он аккуратно положил в длинный, специально приспособленный пестерь две бело-серебристые рыбины, повесил на плечо дробовик и пошел к Лизке. Лизка работала мастером рыбообработки на приемном пункте в двадцати с лишним километрах от деревни, и рыбаки пойманную семгу относили ей. Была она пятидесятитрехлетней старой девой, рябой, угловатой и неказистой лицом, жила на пустынном морском берегу в отрыве от людей как бы даже с охотой.

Вместе с ней выезжали каждую весну на рыбоприемный пункт две маленькие собачки-сучки какой-то малохольной тощенькой породы, вредные, крикливые и недоброжелательные к рыбакам. Лизка по какой-то причине не подпускала к своим собачкам кобелей, когда приходила к ним пора, закрывала сучек в избу и кидала в кобелей каменьями. Это обстоятельство было популярной темой бухтин рыбаков Летнего берега Белого моря и передавалось из рассказа в рассказ с новыми интерпретациями. Но все мужики были единодушны в одном: «Вот зараза, ни себе, ни другим…»

От всех подковырок Лизка отъедалась бойко, всегда к месту вворачивала какую-нибудь байку относительно самого подковырщика или его жены, и рыбаки остерегались связываться с Лизкой. Но Шурку она побаивалась: был он верток, ухватист, отчаян и удачлив. А словесную перекидку вести с ним было просто невозможно: ему слово, а он – пять, да все едкие, занозистые, острые, как тройники на тресковых переметах.

Вот опять… Собачки, издалека увидев Шурку, злобно залились лаем, бросились к нему навстречу Лизка, собиравшая водоросли, выпрямилась, поглядела на приближающегося мужика из-под ладони-козырька: «Лешой несет опять шалопута!»

Не уделив собакам никакого внимания, Шурка уже на подходе начал ерничать: стянул с головы замызганную, неопределенного цвета кепку, прямо с пестерем на плечах бухнулся на колени, криво склонил раннюю, всю в белых редких волосиках, лысину, заприплакивал:

– А и матерь ты наша, иже еси на небеси, Лизавета Сазоновна, не дай ты сгинуть в нечистоте, окоростилось тело мое младое…

Шурка положил на песок ладони, поднял худое, в рыжей щетинке, лицо, скорбно глянул на Лизку. Та не выдержала, отвернулась, сплюнула:

– Заприхилялся опять, галюзина!.. Дак чего надоть-то ишо?

– Пусти в баньку, Лиза, запаршивел не то.

– Всю жись такой… – попыталась взять инициативу Лизка. Шурка этого выпада будто не заметил.

– Младая жена, боюсь, в постельку не пустит.

Лизка всплеснула руками, развеселилась:

– Хто тебе рад-то? Хто жена така красава?

Маленькие, избитые ветрами глазки Шурки заблестели.

– Дак ты же ето, ты ж, Сазоновна, радема ты моя! По тебе скучаю ноченьки-и длинны-и-и. Дай поцелую, а?

И впрямь полез к ней целоваться. Лизка сгребла с песка пук мокрых водорослей и кинула в подступающего Шурку, побежала к складу, запричитала вроде бы с обиженной, но явно одобряющей Шурку интонацией:

– Срамник ты проклятой, не стыднова ему, а?

Негромко, про себя, хихикая, она открыла дверь рыбного склада и приняла у Шурки рыбу.

И все время, пока взвешивала и определяла сортность, выписывала квитанцию, была в хорошем настроении и называла Шурку «галюзой». У одной рыбины около спинного плавника была сбита чешуя, и в другоразье Лизка обязательно придралась бы к этому, приняла бы вторым сортом, Шурка и его напарник по тоне Мишка Колюха были уж готовы к этому, но рыба вдруг получила первый сорт… Кто их разберет, этих женщин?..