Павел Кренев – Добрые люди (страница 43)
Он знал, что деревенские не тронут Сваню. Лебедя знали все. И все же сегодня день особенный: мало ли кто сорвется, обознается? Всяко бывает… Лучше побыть у него, хотя бы с утра.
Он увидел лебедя издалека. Толком, конечно, не разглядел, высмотрел только белое пятно на темно-синей воде полыньи. Но это он, кто еще… Не улетел, значит, не прибился к какой-нибудь стае, здесь Сванька, слава богу, здесь. Можно еще побыть с ним, посидеть рядом да покормить.
Был он уже на подходе, когда хлопнул выстрел.
Феофан и не понял сразу, где, потому что зашел как раз в вымоину: спереди крохотный обрывчик, справа кусты. Показалось: где-то на угоре в лесу, но совсем близко. Вскочил на обрывчик и глянул направо, на угор. Да что увидишь? Лес там – и все. По рябчикам, что ли, кто-то саданул?
Потом уже посмотрел вперед.
У полыньи, на бережной кромке стоял какой-то долговязый и толстый мужик, держал ружье и целился куда-то в полынью. Перед ним колотилась в воде большая белая птица.
– Ты че это? – спросил у мужика Феофан, но тот не услышал его и не оглянулся: стоял он далеко, метрах в семидесяти, а Феофан и не говорил ничего, только выдохнул свои слова. Не мог в первую секунду ничего сказать. Потом очнулся.
– Сто-о-ой! – заорал он с визгом, с надрывом, выложился в этом гортанном крике весь, даже задохнулся – не хватило воздуха.
Крик потонул в хлопке другого выстрела. Дробь стеганула по воде, по телу птицы. Она перестала биться, застыла, распластав большие крылья.
– Свала-ачь, – прохрипел Феофан, дернулся к старой огороде, рванул кол. Тот сразу не поддался, Феофан его обломил…
Мужик повернулся к нему, с испугом и недоумением глядел, как приближался, бежал с колом наперевес кто-то страшно злой. Но приготовиться успел.
Удар кола пришелся по ружью, которое верзила выставил над головой на руках. Второй замах был коротким: Феофану хотелось скорее искромсать, уничтожить того, кто на его глазах убил Сваню. Он ткнул мужика колом в грудь, тот страшно и дико вскрикнул, отпрянул назад, в воду.
Больше ударить не удалось. На Феофана навалился кто-то сзади, обхватил руки, повис тяжелым кулем. Феофан рванулся, пнул того, заднего, каблуком. Напавший охнул, матернулся, ослабил руки…
Но верзила шагнул к нему, выбросил вперед приклад, ткнул им в лицо… Перед глазами у Павловского поплыли красные круги…
Феофан очнулся от нестерпимой боли в голове. В нее будто насыпали угольев, и они жгли, жгли… Особенно пылал лоб. Лицо покрыла какая-то жесткая пелена.
Он, со стоном и кряхтя, поднялся с земли, проковылял к воде, забрел в нее и смыл с лица запекшуюся кровь.
Потрогал лоб. Даже на ощупь было понятно, что тот был рассажен от волос до носа и крепко саднил. Те двое незнакомых мужиков куда-то исчезли. Убитого ими Сванн тоже не было. В полынье плавали лишь белые перья и качались, как крохотные детские кораблики.
Феофан застонал…
Он добрел до дому еле-еле. Шел и шатался, в голове стоял горячий неотвязный шум. Ничего и никого не видел и не слышал. Только у самой околицы остановил его крик, летевший с неба:
– Клин-клин-клин-н…
Развернувшись на звук и глянув в небо, он увидел низко летящий белый клин, подсвеченный розоватым светом высоко стоящего солнца, сел на землю и заплакал, уткнув в колени голову.
Зинаиде он сказал, что ударился о камень, поскользнулся и ударился. Больше не сказал ничего.
Жена вызвала фельдшерицу Минькову, и та обработала рану, наложила швы.
Феофан лежал теперь на кровати лицом вверх, перебинтованный, а Зинаида, пережившая какойникакой испуг, крепко его пилила. Феофан лежал и молчал.
А потом, уже вечером, пришла сельсоветская председательша Валентина Кашутина, почему-то сердитая, посмотрела на Павловского, видно, немного смягчилась, но пообещала твердо:
– Придется с тобой разбираться, Феофан Александрович.
– Что такое? – заволновалась Зинаида.
– Человека он чуть не убил, вот что. Даже двух.
Зинаида прямо задохнулась.
– Как двух? Когда?
– Сегодня утром, двоих охотников из Северодвинска, гостили у нас…
Феофан лежал и молчал, отвернувшись к стене, а Зинаида все допытывалась:
– А за что он их, Валя?
– Они его задержали при факте браконьерства, а он на них и напал с ружьем. Стукнул одного стволом в грудь, синяк страшный…
– Ничего не понимаю, – Зинаида опустилась на табуретку. – Какого такого браконьерства? Ондатра эта, дак у него же разрешение…
– Какая ондатра, Зина! Он лебедя застрелил на перелете. Лебедя! У меня в сельсовете и лежит, принесли как доказательство.
– Ты что, с ума сошел? – спросила Зинаида мужа.
Феофан не ответил, только скрипнул зубами.
– Ой, – сообразила Зинаида, – а как он мог убить? Он ведь без ружья в лес-то ходил.
– Как это без ружья? На охоту и без ружья?
– Не брал сегодня, ей-богу! – Зинаида хлопнула ладонями себя по коленям. – Вот и люди подтвердят, кто видел. Ты разберись-ко, Валя.
Но Кашутину сомнение не тронуло. Она встала и перед уходом сказала:
– Товарищи жалко что уехали, но сказали, что в случае чего все письменно подтвердят, хотя пока не будут в суд… Люди благородные, власть, так сказать… Кому я больше верить должна? Им или Фаньке вашему? Будем прорабатывать!
Через два дня Феофан поднялся и первым делом похоронил Сваню на берегу, напротив своего дома. Еле выпросил в сельсовете. На могиле лебедя Феофан поставил маленький белый столбик, на котором аккуратно вырезал одно только слово – «Сваня».
Через неделю его вызвали в сельсовет на заседание исполкома и проработали. Ругали вяло, но единодушно. Встрял только Петр Григорьевич, бухгалтер.
– Нет доказательств вины товарища Павловского, – сказал он, – ружья при нем не было, это зафиксировано. Может, зря ругаем?
Председательша Кашутина так взъелась, что бухгалтер, наверно, не возрадовался.
– Я тебе, Петр Григорьевич, не говорила разве, от кого поступил сигнал? Они же власть наша, советская! Не позволю ее охаивать!..
Бухгалтер больше не возражал. Феофан Павловский опять крепко запил, и жена его Зинаида снова от него ушла.
Успокойсь
Толстый звонкий ельник здесь господин. Дерева-гиганты, неприступные и мрачные, молчаливые, веками держатся друг за друга руками густой хвои и никого к себе не подпускают. Не пройти здесь человеку.
Зацарапают его деревья, обдерут и изнурят. Завязнет, потеряется его крик в непроходимых еловых дебрях, под черными вековыми кронами, запутается в игольчатой паутине сине-седого лапника. Боится заходить сюда лось. Отхлещут его елки по глазам и животу, настегают и ничем не накормят, прогонят.
Здесь живет рысь. Это ее владения.
По брусничным угорам, по канабристым буреломам проходят никому не видимые ее охотничьи тропы. В вечерние сумерки, когда зубья елок на западной стороне проглотят последние солнечные блики, в черной хвое зажигаются ее кошачьи глаза. В них отраженье последнего трепета птичьих крыльев, быстрых теней зайцев, белок и куниц. Встреча с тускло-зеленым немигающим гипнотическим светом рысьих глаз – неминуемая смерть для них.
Любимый вид ее охоты – это засада. Часами может она неподвижно лежать на суку над оленьими водопойными тропами, поджидая отставшего от матери детеныша, старого, уставшего от жизни или изнуренного болезнью оленя. Быстрый упругий прыжок, короткая борьба – и животное с прокушенной шеей в смертных судорогах рвет копытами молодой можжевельник.
Линяющие в начале лета в крепях глухари – особое лакомство для рыси. Немогущие летать из-за вылезших из крыльев самых сильных маховых перьев, ослабшие в ликовании и драках на весенних токах, они скрываются в уединенных, непроходимых для человека таежных урочищах.
Но от рыси им не скрыться. Из-за непросветных елок она подкрадывается бесшумно, ее мощные длинные лапы не издадут и малейшего звука: когти спрятаны в толстые подушки. Все тело вытянуто и напряжено, голова плывет над самой землей, уши насторожены, глаза блестят – кошка крадется.
Последнее, что видит безмятежно кормящийся глухарь, – это огромная серая молния, метнувшаяся в него из-за дерева. Самая легкая зимняя добыча рыси – косачи. В предвечернее время они собираются стаями на березах, растущих по краям полян и опушек, и, шумно хлопая крыльями, ссорясь друг с другом, набивают зобы отвердевшими от мороза почками.
Полузарывшись в снегу, рысь смотрит на их игры и драки из леса, глаза ее умиленно жмурятся в предвкушении скорого ужина. Когда настают сумерки, косачи затихают, некоторое время сидят нахохлившись, а потом один за другим срываются с берез в рыхлый глубокий снег.
В снегу они ночуют.
Рысь подходит к косачиным лункам, когда на лес упадет темнота. Света ей не нужно. Она подойдет «с подветра» и найдет птиц по запаху. Косач-жертва спит в снегу безмятежно, чувствуя себя в полной безопасности. Услышав над собой шорох, он проклевывает головой снежную замять, и тут же на нее неотвратимо-молниеносно опускается мощная звериная лапа с растопыренными когтями-крючьями.
Еще рыси нравится зимними ночами караулить зайцев-беляков. Глупые, они ходят к кормовищам по натоптанным тропам, и выследить их несложно. Чтобы не отпугнуть зайцев своим запахом и следами, рысь подбирается к тропе верхом, со стороны, противоположной ветру, по веткам близстоящих деревьев и затаивается на крепком суку над самой тропой. Опять горят вожделенным охотничьим блеском в темени леса рысьи глаза. Вот и заяц, настороженный, прядающий ушами, стремительный. Рыси остается только прыгнуть на глупышку с двух-трехметровой высоты. И опять раздается и теряется в путанице ночного холодного леса короткий плачущий крик.