Павел Кренев – Добрые люди (страница 42)
Зиму прогоняют три ветра: южный, западный да шелоник. Теплые, порывисто-сильные, уверенные в своей побеждающей мощи, они осеняют покрытую снегом землю благодатью южных краев, размывают мертвенную стылость зимы, ломают и растапливают морской лед, прогоняют его от берега. И море, освобожденное, распахнутое, шуршит и рокочет острыми молодыми валками, будоражит людей густотой и яркостью обретенных вновь красок.
И повсюду – в полыньях, в любом синем лоскуте воды, свободном от льда – плавают серые меланхоличные гаги и их бравые красавцы мужья гагуны, белочерные, громадные, с туго набитыми зобами, и драчливые.
И вот уже прилетели с юга первые птицы. Запели на амбарах, на рыбацких вешалах пересмешники-скворцы, по не оттаявшему еще до конца песку морского берега забегали красноногие и долговязые кулики-сороки, изысканнонарядные, словно столичные франты.
В оттепель по высокому небу проплыли самые первые гусиные караваны.
С Юга на Север прилетела Весна.
В морской воде рядом с берегом плавал лебедь.
– Сванька, Сванька! – кричала ему ребятня и кидала хлебные крошки.
Лебедь играл с ребятишками, хлопал окрепшими крыльями, шумно плескался и ловил крошки на лету. Феофан сидел на бревне поодаль, покуривал папироску и глядел на ребятишек и на море.
С приходом весны у него появилась большая забота. Надо было решать: как быть дальше с воспитанником?
Зинаида говорит: нельзя ему на волю, ручной он, где-нибудь подлетит к человеку, а люди разные. Что правда, то правда.
С другой стороны, дикая птица – не курица же, не пристало ей в навозе червяков ковырять. Ей нужен простор и воля, перелеты на юг и на север, нужна подруга, чтобы где-то на самых дальних, потаенных, озерах построить свое гнездо и продолжить лебединый род…
Так назначено самой природой, и не Феофану с Зинаидой переиначивать.
На другой день с самого утра Феофан пошел на Долгое ставить капканы на ондатру. Первый раз в этом сезоне. Сваню взял с собой.
– Ты только покорми его там, – все утро напоминала Зинаида.
– Сам наестся, – усмехнулся Феофан, – што он, маленький?
Но корм прихватил.
Сваню они укладывали вместе. Кое-как поместили в корзину «нагрузку», глубокую и новую. Сваня огрызался, не хотел туда лезть, отрывисто гагакал и отводил шею, будто прицеливался долбануть хозяев в их физиономии, растопыривал крылья.
– Вот ты у меня поупираиссе! – шумел на него Феофан. – Враз мешок на голову…
Но все обошлось, и Сваня сидел в «нагрузке», укрытый марлей, торчала наружу только голова – точь-в-точь гусак, которого повезли на базар.
Зинаида ни с того ни с сего обрядилась вдруг провожать, дошла до калитки, там погладила Сваню по голове. Стала печальной.
– Ты чего эт? – удивился Феофан.
Жена махнула рукой, провела пальцами по глазам, будто убрала что-то, что мешало.
– В лес ведь несешь, а там неизвестно… Жалко его…
Феофан чуть было не взъерепенился: как на поминках! Куда же нести-то?
Около дома лебеди не летают и не гнездятся.
Не стал все же заводиться, вздохнул да пошел.
На озере Середнем стоял еще лед. Ходить по нему было, конечно, уже нельзя, потому что был он темен, ноздреват, пробит промоинами, а от берега метра на два-три и вовсе оттаял. Но лежал по всему озеру, кроме разве что одного места – устья реки, впадающей на другом, противоположном от деревни, конце. Там разбухшая от половодных стоков Верхотинка раскромсала озерный лед, выдолбила в нем просторную полынью. Там и выпустил Сваню.
Освободившись от корзины и марлевых пут, Сваня вытянул шею, резко и возбужденно крикнул «Ган-н!», замахал крыльями и побежал к полынье, с лету бухнулся в воду.
Быстро поплыл вдоль ледяной кромки. Затем в восторге задрал кверху клюв, приподнялся над водой, шумно заколотил себя крыльями по бокам.
– Клин-клин-клин-н-н! – разнесся над озером Середним ликующий его крик.
Феофан сидел на кочке, приминал пожухлую прошлогоднюю траву, курил и то ли глубоко вдыхал табачный дым, то ли вздыхал.
– Вот дает, крикун, мать его! – приговаривал он, щурясь.
Что-то волновало его. И было в этом волнении что-то нехорошее, тяжелое.
На душе, кроме восприятия новой, радостной для него весны, законного удовлетворения, что смог он все же поднять Сваню на крыло, поправить свою ошибку, лежала и ворочалась смутная тревога.
Скоро он понял, что тревогу эту приносит память о недавнем его поступке, худом, постыдном до конца его дней.
«Надо же! – Он поймал себя на мысли, что сидел как раз на том самом месте, откуда стрелял. Стрелял по нему, по Сване. Прошлой осенью. – Вон оно что…»
Феофан рывком поднялся, отошел быстрым шагом от проклятого места.
Покрутился, попримеривался перед тем, как сесть снова. Как собака, когда ложится на снег.
Капканы он так и не поставил. Долго просидел перед полыньей, где булькался в воде Сваня.
Идти никуда не хотелось…
Перед уходом высыпал на край полыньи еду, которую принес: хлебные крошки, вареную рыбу, мелкие ракушки, собранные на морском берегу.
В полынью к Сване подсаживались утки, и он нещадно гонял их, покрикивал, давал понять, что здесь он хозяин. Домой Феофан ушел один.
В лесу пели дрозды.
Небо тут и там прошили строчки гусиных стай…
Вот-вот прилетят и лебеди.
И заберут с собой Сваню.
На другой день была суббота. Открытие охоты.
Феофан подготовился с вечера: набил патроны – зарядил их «четверкой» – самой универсальной дробью, снял с гвоздя ружье, дунул в стволы, затем щелкнул курками и нацелился в стену.
Все это он проделал почти машинально, потому что так было уже много-много раз, каждый год, перед каждой охотой осенью и весной.
А утром, уходя в лес, ружье не взял.
Зинаида кухарничала у печки, гремела противнями, возмущалась:
– Делов дома – спасу нету, а он воздухом идет дышать! Дробовки и той не берет. Че без дробовки-то?
– Капканы же надо проверить, мешать только будет.
Жена удивлялась:
– А ты разве выставил их? Рюкзак-от полон имя. С имя ведь и вернулся вчерась-от.
Феофан вяло врал, вынужден был:
– Выставил, да не все, все не успел.
– Пирогов хоть возьми, охотничек.
Пироги он взял, а капканы вытряхнул, спрятал на повети в сено, чтоб Зинаида не уличила.
Он пошел к Сване.
С утра немного подморозило, и земля была твердой. Каблуки ударялись о нее, как о деревяшку, не оставляли на ней вмятин.
Лишь на желтой прошлогодней траве, забрызганной поверху заледеневшими крохотными каплями инея, оставались от сапог темные борозды.
В лесу бухнуло несколько дуплетов. Самые азартные местные мужики уже испытали охотничью удачу.
Вдоль озера незадолго до Феофана прошли двое. Один в сапогах примерно такого же, как у него, размера. Другой – в необычайно больших. Феофан поставил ногу в его след. Сапог «утонул» в нем, просто потерялся: номера на три переплевывает, не меньше.
«Кто из наших такие сапожищи напялил? – думал Феофан. – В деревне и мужиков столь крупных нет».