Павел Кренев – Добрые люди (страница 41)
– Да есть маленько…
– Ну и где подобрал ты его, дохляка этого?
– Ранил я его, Зина, теперь вот вылечить хочу.
– Хым, – сказала жена с едкостью, – сначала калечит, потом лечит. Только ты так и можешь, все у тебя через одно место.
Феофан сморщился и отвернулся, вздохнул:
– Да вот, дернуло меня, по глупости как-то вышло…
Зинаида обрадовалась: разговор пошел так, как ей хотелось.
– А у тебя все так и выходит, по глупости. Вспомнить, что ли?
Феофан не ответил, только рукой махнул – и все.
– Ладно, – сказала жена, – черт с тобой! Все равно тебя не изменишь теперь. – В голосе ее звучали примиренческие нотки. – Иди, показывай, что ли, своего калеку.
Феофану Павловскому эта зима принесла не холод (его он как-то и не замечал совсем), а необычную, насыщенную жизнь, наполненную неведомыми раньше ощущениями.
В ней было многое, в этой жизни: радость познания нового, не испытанные прежде заботы, в ней было больше светлых дней.
А главное, с ним в эту зиму жили два существа, которых он любил: жена его Зинаида и лебедь. Появился интерес, даже азарт к жизни.
В кузницу к нему в последнее время все чаще стали захаживать мужики. Кто с поводом, кто без, а больше так, почесать язык. Феофан рассказывал мужикам много интересного. Садились в круг, закуривали, и Павловский задавал вопрос:
– А вот, хоть к примеру, мужики, где, вы думаете, лебеди зимуют?
– Твой-то знаем где, – усмехались мужики.
Феофану это нравилось, но он забирал глубже, чтобы мужиков же и просветить.
– Да не, ну куда они на юг-то летят? Все же видали: летят, летят, а куда – и не знаем.
Мужики посмеивались, предполагали:
– В Крым, наверно, туда все летят. Вон у меня женка, замучила, хочу, говорит, в Крым, зараза…
Феофан веселье поддерживал, но разъяснял все толком, как полагается человеку сведущему:
– Лебеди, ребята, зимуют в Северной Африке, например в Алжире, Тунисе, Марокко. Собираются их там мильоны. Там корма много и тепло.
– Вот где с дробовкой-то посидеть, – мечтал Васька Небоженков, азартный, почище вязкого гончака, охотник. – На заряд штук пять положишь, не меньше.
– Так тебя и пустили в Африку, – сомневались мужики. – Там, считай, одни миллионеры и охотятся. Ты что, миллионер?
– Не, не скопил еще деньжат, но…
– Вот и сиди со своей пукалкой, африканец, – зубоскалили над Небоженковым.
Васька и сидел. Курили дальше.
– Ты своего-то как назвал? – спрашивали у Феофана в который уж раз.
И Павловский охотно отвечал:
– Да Сваней, – и радостно посмеивался.
Кое-кто недоумевал: что за имя такое? Ну Ваня – понятно. Но Сваня? На этот вопрос отвечать было особенно приятно, и Феофан оживлялся.
– На европейских языках, ребята, почти, можно сказать, на всех, я проверял, лебедь называется «сван». Почему? Черт его знает, почему! Но сван – и все! Хоть тресни. Ну что, назвать Сван? – Феофан тут разводил руками и делал пренебрежительно-недоумевающее лицо. – Так это всем уж приелось в Европе. А Сваня – все же больше по-нашему. Правильно, мужики?
Мужики соглашались и изумлялись полиглотству и европейской широте познаний Феофана Павловского, родного их односельчанина.
По вечерам с женой было то же самое. Зинаида привыкла к Сване, привязалась к нему, как к собаке, и ее интересовало все.
– Фань, – просила она растолковать, – почему эт у лебедей ноги сзади? Так же ходить тяжело. Вон как переваливается… Что, нельзя посередке было отрастить?
– Понимаешь, – терпеливо разъяснял Феофан, – это чтобы в полете ноги не мешали, не тормозили полет. Вишь, как они далеко летают. Сколько сил-то нужно! А ходьба – это же неглавное. Плавать тоже легче, когда ноги сзади.
Что-то в этих объяснениях Зинаиду устраивало, что-то – нет.
– Слышь, Фань, – интересовалась она, – а правда, что если подругу в полете убьют, то и друг ее тоже на землю сиганет, разобьется, значит?
Феофан ничего тут не придумывал, аргументировал данными науки.
– Последние изыскания ученых, – констатировал он, – свидетельствуют, что это не так.
Зинаида не верила.
– Много они понимают, твои ученые! Сидят там, зады протирают, кабинетчики… Наш бы Сван точно сиганул.
Феофан не спорил. Он к лебедю относился так же, как и жена. С уважением.
Стоял февраль, веселый хлестатый месяц.
– А летать-то он не разучится у нас? – начала вдруг волноваться Зинаида как-то вечером. – Весна уже вотвот, а он вдруг не заможет?
– Чего эт не заможет? – не соглашался Феофан. – Что он у нас, рахитный какой? Заможет, по всем статьям. Завтра проверим.
На другой день прямо с утра он выгнал Сваню с повети и пошел с ним на море. Здесь больше года назад сломалась об лед его мечта взлететь.
С востока поддувал знобкий неровный ветерок.
Зинаида на лед не пошла, остановилась у бани, стала смотреть.
– Ну, давай, Сваня, не подведи хоть ты.
Феофан обхватил лебедя, поднял на вытянутые руки и побежал против ветра, будто запуская змея.
Пробежал метров десять и подбросил Сваню в воздух. Тот расправил крылья, часто ими замахал и стал падать.
У самого льда все же выправился, какое-то время летел над самым льдом, начал потихоньку набирать высоту и вдруг как-то резко взмыл вверх. Сделал маленький круг, потом побольше.
– Аа-а! – завизжала Зинаида от великой радости.
– Уря-аа! – закричал Феофан, сорвал с головы шапку, замахал ею над головой.
Сваня летал недолго. Наверно, ему было холодно там, в вышине.
Он вскоре длинно спланировал и сел на лед метрах в ста пятидесяти.
– Сваньк, сваньк! – начали приманивать его Зинаида и Феофан.
Но он пошел к ним не сразу. Некоторое время сидел неподвижно. Видимо, отходил от восторга полета, которого так давно не испытывал.
– Сванюшка-а!
Лебедь потихоньку заковылял к хозяевам. Шел он враскачку, но степенно и твердо, как ходят победители. Голову нес гордо на вытянутой вертикально шее. Таким гордым он еще не бывал.
– А я те што, Зинка, а?! А ты все: крыло-о сломается, да не смо-ожет он! Эт Сванька-то и не сможет?!
Рот у Феофана маленько кривился. Он наелся своей радости вдосталь, через край, радость его распирала.
Феофан в этот момент похож был на человека, который крепко верил во что-то светлое, сильно нужное всем. Верил, когда остальные уже разуверились, наломался, намучился в этой вере, наспорился с другими и с самим собой, а потом все же победил, хлопнул об землю шапкой и заявил всему миру: «Ну что, так, мол, и перетак, говорил же я…»
И никто не возразил ему: человек выстрадал свою правду.