Павел Кренев – Добрые люди (страница 29)

К ней я привязал удочку.

Уже на песчаном мыске насадил жирного червяка, забрел, сколько мог, в воду и забросил удочку под самый тот берег.

Течение равнодушно пронесло поплавок, пока не натянулась леска.

Раз заброс, другой, третий. Нет поклевки. Поменял глубину, поправил червя и старательно на него поплевал. Примета есть такая – на червя обязательно надо поплевать, иначе клева не дождешься.

И на тебе – р-раз! Поплавок будто зацепился за дно и плавно пошел вниз. Резко шмыганул удилище кверху…

Пусто. Только червяк маленько объеден. Мыслей азартных сразу веер!

«Может, крупная рыбина клюнула, но слабо зацепилась… Не мелочь же, в таком-то месте. Эх ты, шельма…»

От волнения не мог точно забросить удочку. Недоброе – мель. Потом сиганул удилищем и зацепил крючком траву, что свисала к воде с противоположного берега. Подергал и стянул червя. Ругань про себя страшная. Кое-как насадил нового, кое-как все же забросил удочку куда надо.

И вот тебе счастье! Опять поклевка такая же, как будто с зацепом. На этот раз постарался не рвать удилище, потянул нерезко…

Но рывка крупной рыбы не почувствовал, хотя на крючке явно кто-то сидел.

Это был ерш.

В другой раз я бы ему порадовался. Для отца нет вкуснее ухи, чем из ерша.

Но сейчас это была не добыча, а так, разминка, ведь я шел на промысел.

Ерш болтался на крючке, ощетинившись всеми колючками. Пока отцеплял, пару раз укололся. Запихал его в противогазную сумку.

– Ну ты и гад! – сказал я ершу весело и передвинулся немного вверх по течению.

Как-никак, а начало положено. Следующее место было маленько поглубже и тоже со спокойным течением.

Я встал на песчанном плесе. Речка напротив меня делала легкую дугу. Глубоко было у противоположного берега. Туда и забросил удочку.

Поклевка произошла сразу же, классическая, с резким утаскиванием поплавка на дно. И я с трудом, волоком вытянул на плотный песок крупного подъязка. Он запрыгал на песке, большой, серебристый, с черно-красными плавниками. Руки мои тряслись, когда я снимал его от крючка, сполоснул рыбу в воде и положил в сумку.

Потом начался сумасшедший клев.

Подряд я выволок из воды восемнадцать язей и подъязков. Это был восторг, это был результат не только для меня – третьеклассника, но и для любого деревенского мужика.

Клев потом закончился. Я долго закидал еще удочку в разных местах, но рыба больше не ловилась.

Канне извелся: он облазил все кусты, погонял всех мышей, пошнырял везде. Он не мог быть столько времени на одном месте – вокруг огромное пространство с множеством живности, с которой надо разобраться…

Я уложил рыбу в пестерь и понял: мне будет тяжело носить его туда-сюда. Рыба заняла половину объема пестеря, ноша оказалась тяжелой. Я решил: рыбу надо спрятать, а на обратном пути забрать.

Около можжевелового куста, на берегу, я уложил в ямку язей, набросал поверх травы, внимательно оглядел место и осознал: спрятано все надежно.

Если бы я знал, что за мной из леса внимательно следили вороны…

Я двинулся к озеру Заднему. Канне, радостно взлаивая, сделал вокруг меня несколько веселых пируэтов и умчался вперед.

Тропинка шла вдоль реки посреди пахучего летнего разнотравья. Слева в синей вышине висело огромное серебряно-золотое, уходящее к закату солнышко, проливало на меня свою теплоту и словно улыбалось мне веснушчатым своим лицом. Солнышко будто мне говорило:

– Славный ты мой рыбачок!

А душа моя рвалась вперед, к неизведанному миру самостоятельной рыбалки с ночевкой у озера.

Когда я дошел до места, солнышко уже склонилось над высоким западным угором, над темными вершинами далеких елей, похожих на неровные, но острые зубы неведомого огромного животного.

Лодку в кустах нашел почти сразу: с отцом и без отца – с ребятами, такими же, как и я, рыбачками, бывал в этих местах неоднократно.

Однажды нам с отцом в сеть на этом озере попала гагара, сильная и большая птица с острым длинным клювом. Она намертво запутала тонкую сетку, и отец долго возился с ней, выпутывая крылья и лапы из затянутых узлов.

Высвободив гагару, крепко при этом поругав ее за спутанную и порванную сеть, отец хотел птицу отпустить. Но я упросил: «Давай покажем маме».

Отец махнул рукой, и после проверки сетей мы понесли гагару домой. Отец шел впереди и нес ее на плече, держа за лапы. Голова гагары торчала сзади.

В одном месте я споткнулся и по инерции вплотную подскочил к отцу. В ту же секунду в лоб, чуть повыше правого глаза, меня словно ткнули острой палкой – это гагара, долбанула меня острым своим клювом. Хорошо еще глаз не проколола…

Лодка и в самом деле не была на замке. Он висел для проформы. На дне было много воды, пришлось долго вычерпывать ее большой жестяной банкой.

Потом я размотал удочку, торопливо насадил червяка и уже с кормы лодки, привязанной к дереву, стал делать забросы. Есть поклевка – окунек, опять поклевка – обман, еще поклевка – опять обман. Наверно, плотва. Потом в самом деле поймал плотву. Вот уже и первый десяток рыбешек плескается в лужицах на дне карбаска.

Я почувствовал, что сильно проголодался.

Сел на «банку» карбаска и огляделся.

Шелоник во второй половине дня подослаб и сейчас дул мне в лицо слабыми теплыми порывами. Ветер выкатывался из-за высокого, стоящего в километре впереди угора и падал на озерную воду, создавал мелкую волну, которая часто била о мой берег, шурша в траве и кустах.

Вода, как и небо, была ярко-ярко синей. Такая вода, наверное, бывает только в детстве. На воде плавали в огромном количестве кувшинки.

Верхушки деревьев от падающего на них солнца были в зелено-золотистых нарядах, как и вся прибрежная трава. И только нижние кроны да стволы деревьев на том берегу были темно-зелеными, темно-коричневыми да березово-белыми.

Красновато-серебристая дорожка солнца, разбитая на волнах ветром шелоником, бежала по воде почти что с запада. Она стреляла по глазам радужными искрами, и цветные лучики бегали по мне, по лодке, по ветвям.

Я вышел из карбаса, взял пестерек и на пригорке достал бутылку с молоком, шаньгу, алюминиевую кружку. Подкрепился. Греть чай решил ближе к ночи.

Сейчас надо ставить жерлицы на щуку. Раньше я это уже делал с отцом. Но это – с отцом, сейчас надо было делать все одному. Благо, что мальки уже наловлены.

Топориком вырубил в прибрежном ивняке легкие колья, десять штук, и поехал расставлять крючки.

Там, где в воде начинается глубина – метра полтора-два, – втыкал внаклонку кол, к концу привязывал жерлицу. Потом на щучий крючок насаживал малька, вымерял глубину, чтобы малек плавал над дном, а не лежал в иле. Поставил десять жерлиц.

Потом долго удил с лодки. Вскоре я понял, что при таком клеве (а рыба клевала активно, особенно в вечернюю зарю) мне ее не унести домой. Поэтому пузатую мелочь – окуньков-шпингалетов, ершей, да небольших сорожек – я стал выбрасывать обратно в воду.

А кобель Канне в это время все кого-то гонял и гонял на берегу, с шумом хлопаясь о кусты, изредка взлаивал.

К концу вечерней рыбалки на дне лодки хлопалось около пятидесяти приличных окуней да плотиц. А среди них: подъязок, подлещик и небольшая форель, клюнувшая в месте впадения в озеро ручья Гремяки.

Я дрожал от возбуждения и вечерней прохлады. Пора возвращаться к берегу, разводить костер, греть чай.

Вот и берег, где у ствола елки прислонен мой пестерек. Из лодки выходил с опаской (на воде не так страшно), вдруг из-за куста выйдут волк или медведь, которых сей год и в самом деле много.

Постоянно озираясь, я насобирал сухих кореньев, наломал сушняка, надрал бересты и, наконец, запалил костер. Воткнул сырой еловый кол над костром и подвесил на него чайник с озерной водой.

Потом я долго пил чай, заедал его хлебом и глядел на небо и воду.

Стояла северная белая ночь.

Солнце, уйдя за горизонт, оставило на северо-западе огромную, висящую над землей серебряно-золотую сиреневую полосу, в конце концов превращающую в фиолетовую, а затем белесую, просвеченную стреловидными лучами.

И хотя рядом под елкой мирно спал Канне, поскуливая и тявкая во сне, мне было страшновато. Ведь я был еще мальчиком, только что окончившим третий класс. Все мне казалось, что из леса вот-вот покажется какой-нибудь мужик с лукавой физиономией, который потом окажется лешаком, и утащит силком в дремучие дебри. Или вдруг из воды вылезет водяной с зеленой мордой и рыжей бородой, да и потянет за ногу в воду. И Канне не поможет. Сколько мы таких жутких историй слышали от старших ребят да деревенских старушек!..

Я долго озирался по сторонам и прислушивался к разным звукам.

В высоком-высоком небе, в белесом мареве, кувыркался невидимый бекас и блеял, как ягненок, трепеща перьями своих крыльев, где-то сзади в лесной чаще без устали куковала кукушка, сулила мне длинный век. Квакали и чмокали под берегами лягушки, изредка в разных концах озера хлопали хвостами по воде щуки. Да еще ухал где-то филин. Спросонок крякали в лахтах утки.

Долго я так сидел, слушая белую ночь, пока наконец сон меня не сморил.

Я растянулся на траве и под треск костра уснул.

Посреди ночи меня разбудил остервенелый лай Каниса.

Я ошалело вскочил. Канис с лаем умчался куда-то вдоль берега. Лай его удалялся, и я услышал далекий топот тяжелых ног.

«Медведь, что ли? – подумал я со страхом. – А ну сюда сейчас прибежит ошкуй… Куда же Канис-то улетел, гад! Без него совсем страшно».