Павел Кренев – Добрые люди (страница 30)
Но вот на луговину, там, где впадает в озеро ручей Гремяка, вывалил из леса и мелкой рысью побежал среди высокой травы громадный лосяра. Его голова, увенчанная шапкой густых рогов, и темный бок плыли в росистом мареве над луговыми цветами.
Там же звенел и лай Каниса. Лось его не очень-то и боялся. Он останавливался и прыгал на собаку, потом опять лениво рысил в сторону леса. Наконец он скрылся в зарослях за краем пожни.
Была середка ночи. Над водой плавали облака белого пара, и в воздухе стояла сырость.
Костер давно погас, а это совсем уже не дело, ведь огонь отпугивает всяких там волков и медведей. Мне говорили деревенские ребята, что если подходят волки, то в них надо кидать головешки. И волки обязательно струсят. Я накидал в костер сучьев и поджег их берестой. Костер снова запылал, и стало теплее.
Но где же Канис? Без него казалось, что из-за каждой елки выглядывает волчья морда.
Я крутил головой и хоть пытался бороться со страхом, мало что у меня получалось.
По моему телу пробежал озноб. Мне было только десять лет, и среди ночи я в лесу был один.
В прибрежных кустах послышалось шуршанье, а затем и легкий топот какого-то зверя.
«Канис, наверное, а может, волк?» На всякий случай я взял в правую руку за необгорелый конец головешку, приготовился.
И вот уже выбегает ко мне на пригорок пес Канис. Родная псина! Я хотел его обнять, но он – весь мокрющий – растопырил лапы и шумно стал отряхиваться. Обдал меня сыростью.
Страх стал проходить, и я, приободрившись, сказал собаке:
– Гад ты, гад! Где ты был, гад?
Канис мне улыбнулся простой и широкой улыбкой деревенского кобеля. Он был преисполнен гордости за то, что отогнал от нас огромную страшную зверюгу – лося.
Канис помахал мне хвостом и подождал, не отломится ли ему краюха хлеба. Краюха не отломилась, и Канис убрел к себе под елку.
А я от пережитого долго не мог уснуть, ворочался у костра, пока белая ночь, усыпившая всех в лесу, не сморила и меня. Какое-то время я, лежа на спине, глядел, как в небо улетают отблески костра, потом глаза сами собой закрылись.
Разбудил опять Канис. Он бегал по берегу, забредал в воду и лаял на утиный выводок, который неосмотрительно заплыл на охраняемую им территорию. Утята, посвистывая, удирали от злющей собаки. Впереди плыла мама-кряква и важно крякала.
Я оторопело озирался. Это сколько же времени я спал? Солнце поднялось уже над лесом. А я мечтал порыбачить на зорьке. Какая тут зорька! На дворе – день-деньской. Проспал все Царствие Небесное. Хорошо еще никто не видит, а то засмеяли бы рыбачка хренова.
У воды я сполоснул физиономию и тут же забросил удочку. Долго ничего не клевало. Поймался только мелкий окунишка.
Конечно, какой может быть клев, если столько спать?
Нет, надо попить чаю. В деревне любая работа начинается с перекуса. Я вскипятил чайник, насыпал в него заварку и выпил целую кружку крепкого сладкого чая. Ничего вкуснее никогда не пил.
На природе все кажется вкусным. Когда я доставал из пестерька хлеб и картофельную шаньгу, Канис, невесть где до этого болтавшийся, тут же оказался рядом. Его лохматая, ошалевшая от раздолья морда была у самого моего носа, когда я стал откусывать кусочки от шаньги. Для убедительности Канис даже маленько поскулил. Пришлось по-братски с ним поделиться и половину шаньги отдать. Все же он всю ночь спасал меня от дикого зверья.
Было невтерпеж: хотелось проверить поставленные с вечера жерлицы.
Карбасок изрядно протекал. Я долго вычерпывал воду. С великим волнением подгребал к первым жерлицам. Первые три, поставленные вдоль берега, висели нетронутыми. Капроновую нить слегка покачивал ветерок.
Побелевшие за ночь, давно уснувшие мальки неподвижно висели над дном.
Решил пока жерлицы не снимать: вдруг да клюнет щука или крупный окунь, пока рыбачу на удочку.
В следующей бухточке леска с жерлицы оказалась стянутой. Рогатинка болталась почти пустой, и нитка уходила вбок, в кувшинки.
Рыбаки знают, какое это волнение – видеть размотанную жерлицу. Значит, щука схватила малька, проглотила его, теперь сидит на крючке где-то в траве. Эх, вытянуть бы ее, хватило бы сил – здоровенная наверняка! Сейчас начнет колотить, рвать из рук капрон!
Сдерживая дыхание, подтабанил к колышку, глядя на дальний конец нитки, нащупал рогатину, тронул капроновую нить, потянул ее.
Ну, бывает так, щука забилась в траве, сидит крепко, ослабив тетиву. Надо нащупать, как ее пасть воспротивится натягу и вся скользкая рыба начнет необузданное свое сопротивление тому, кто тянет за противоположный конец снасти. И начнется битва!
Я потянул капроновую нить… Сердце чуть не разорвалось, когда нитка вначале тяжело потянулась, а потом другой конец ее вообще перестал двигаться. Потянул – никакого движения. Это что, рыбина такая висит на крючке? Сейчас ка-а-ак дернет! Удержать бы только леску… Потянул еще.
Сообразил не сразу, что это простой зацеп. Вдоль лески дотянулся до другого конца и с трудом вырвал крючок из кувшинок, выдернув из воды целый пук водорослей. Живца не было, значит, щука заглотила мальца, долго билась и все же выплюнула крючок в густой траве.
– Эх, жалко.
Долго сидел я понурый в лодке и горевал, наматывал обратно леску на жерлицу.
Щука попалась только на последней жерлице.
Небольшая, но упрямая и упругая, она выскальзывала из рук, пока я норовил ухватить в воде ее скользкое тело.
Отец говорил, что нельзя поднимать щуку из воды за леску Плохо сидит – обязательно оторвется. Поэтому я все же подтащил ее из-под лодки, куда она убарахталась, и поймал пальцами поперек тела пониже головы. Жуть как приятно было глядеть, как она прыгает возле ног в лодке!
Когда щука затихла, я с большим трудом вытащил крючок из ее пасти. Маленько порезал при этом два пальца об ее зубы и жабры.
Но боли в пылу азарта даже не почувствовал. А кровь быстро перестала течь, когда сунул руки в озерную воду.
Солнышко стояло уже в зените, когда я подплыл к своему становищу. Южный ветерок разбивал водную поверхность, шелушил воду, и солнечная дорожка слепила глаза. В берег колотился легкий, теплый накат, и я, пока возился с карбасом, веслами да с рыбой, замочил по колени штанины и босыми ногами вышел на берег.
Пора варить уху. Какая рыбалка, какой поход на ночь в лес без доброй ухи! Ребята в деревне засмеют, если ты в лесу пожил, рыбы наловил, а ухи не попробовал. Надо ведь рассказать: навариста ли получилась, жирная ли рыба в озере сей год да вкусна ли? В каждом озере рыба разная.
В деревне перед походом я интересовался, кто и как варит уху. Оказалось, все варят по-разному: кто сначала рыбу кладет, кто картошку, а кто и все вместе. Опять же в какую воду кладут – в кипяток или пока вода еще холодная?
Сомнения рассеял отец, и я сделал все, как он сказал. Сначала я сварил в воде две помытые и разрезанные на части картошины. В кипящую воду выложил пять очищенных окуней и одну плотицу – для запаха – добавил четверть столовой ложки соли и немного молотого перца.
Когда у рыбы побелели глаза, аккуратно ложкой сгреб с поверхности ухи темную пену, выбросил ее и снял котелок с таганка. Отрезал два ломтя хлеба – себе и Канису. Тот прямо извертелся, глядя на мои приготовления.
Пока я хлебал из котелка уху и ел рыбу, вскипел чайник. Остатки ухи и рыбы вывалил в большую консервную банку, накрошил туда хлеба и поставил перед мордой Каниса. Тот, виляя хвостом, углубился мордой в банку и сожрал ее содержимое секунд этак за пятнадцать и опять подошел ко мне, облизываясь…
– Сукин ты сын, – сказал я, отхлебывая сладкий чай из кружки.
Потом мы с Канисом после сытного обеда, как и полагается солидным людям, развалились на траве и маленько подремали. Канис похрапывал, а я лежал на спине и глядел в небо.
По небу, широко распахнутому надо мной, синему-синему небу, плыли белые-белые облака, особенно прозрачные со стороны солнца, с легкими фиолетовыми подпалинами снизу. Между облаками, то ли снизу, то ли сверху их, парила и парила кругами большая неведомая коричневая птица.
А гораздо выше облаков синеву неба пересекала рваная полоска недавно пролетевшего реактивного самолета.
Я знал, что буду летчиком. Знал это еще до школы. Поэтому все, что связано с самолетами, воспринималось как что-то свое, почти родное. Когда-нибудь и я с поднебесной выси буду глядеть на далекую землю и пролетать над такими, как я, рыбачками.
Уходить домой было жалко.
Озеро, этот карбасок, утята, ветер, солнце стали за прошедшие сутки совсем родными.
Но надо возвращаться домой. Поставленная задача выполнена. Поход на ночь в лес с собакой завершался.
Пора собираться. Столкнул опять карбасок, снял с кольев жерлицы, намотал леску, закрепил крючки. Напоследок не выдержал и позабрасывал удочку. Кроме окуней, ничего не клевало, да и то, какая рыбалка при высоком солнце! Поймав с десяток окуней, я смотал удочку.
Подошел к ивовому кусту и осторожно разгреб крапиву, под которой лежала пойманная вчера рыба. В крапиве да на холодке рыба сохраняется лучше всего. Всю рыбу, сегодняшнюю и вчерашнюю, уложил на дно пестерька: все сырое должно быть на дне, чтобы не замочить другие вещи.
Обратная дорога всегда легче, потому что ты по ней уже проходил.
Канис, бывалый пес, смекнувший сразу, что путь лежит к дому, уже шарил по придорожным зарослям, все время кого-то гонял, деловито на кого-то взлаивал.