Павел Кренев – Добрые люди (страница 31)
Выйдя на тропу, я пересек лесок и вышел на огромный луг, тянувшийся до Лопшеньгского озера. Далеко-далеко, километрах в трех отсюда, за синевой озера, на угоре, серело здание конюшни – это край деревни, а за угором темно-синей полосой распласталось к горизонту море.
Ветерок дул почти в спину, и я шел быстро, разметая босыми ногами легкую пыль полевой тропинки. На правом плече лежало удилище, левой рукой я размахивал и во весь голос горланил песню, которая мне нравилась и которую я, как запевала класса, пел и в школе:
Наверно, я так выражал детское свое счастье от всего пережитого, от того, что я не струсил и один провел ночь в лесу, а теперь возвращался домой с добычей, и мне не стыдно за себя перед родителями и перед деревенскими ребятами.
Конечно, не забыл я и своих язей, наловленных вчера, в начале похода. Они лежат там, впереди, в месте впадения реки Верхотины в озеро, под приметным можжевеловым кустом. Восемнадцать штук.
«Эх, батя, удивится! Сколько же я рыбы принесу! “Замена, – скажет, – растет”».
Метров за двести до цели меня насторожила и взволновала следующая картина: рядом с кустом сидели две вороны и чем-то занимались прямо над местом, где должны быть язи. Стрельнула мысль: «Они же жрут моих язей!»
Тогда я побежал.
Вороны поднялись и полетели.
Одна из них летела с трудом: в когтях она несла большую серебристую рыбу – моего язя.
– Ну, воровки!
Я скинул пестерь и побежал, как можно быстрее. Напоследок метнул удилище, как копье, в удаляющихся стервятников. Но рыбу вороны не бросили и полетели к лесу, что рос на горе, примыкающей к лугу. Чувствуя недоброе, я побрел к тому месту, где оставлены были язи.
Да, тут потрудилась, наверное, целая воронья стая – вокруг валялись расклеванные рыбьи тушки, потроха, ворох рыбьей чешуи. Бросился смотреть, что же осталось.
Осталось немного – всего четыре язя. Четыре из восемнадцати!
Я сел на берег речки и стал горевать. Жалко мне было потерянной рыбы, жалко украденной рыбацкой удачи, а главное – жалко того, что мало рыбы теперь принесу домой. Лучше бы мама соседским бабушкам по паре хвостов разнесла. Сказала бы: «Пашка много уловил, дак отведайте».
А те бы в ответ радовались: «Вишь, Ольга, парень-то у тебя какой растет ладный! Форменный рыбак!»
Да не получилась такая вот радость…
А воронам надо отомстить. И что же это они так распоясались, воровки проклятые!
Я уложил оставшихся язей в пестерь, прислонил его к пригорку, а сам, взяв удилище, пошел к горе, куда улетели вороны.
Я понял, что там должны быть вороньи гнезда, и рыбу они таскают для того, чтобы кормить своих птенцов.
Решил я поразорять все эти гнезда, потому что обозлился на воронье разбойничье отродье.
Удилище взял для того, чтобы отбиваться от вредных этих птиц. Они крепко защищают свои гнезда. В прошлом году чуть не заклевали Сашку Тюкова, моего одноклассника, когда тот разорял воронье гнездо на Ржисней горе.
Куда улетели птицы, я приметил, и пошел прямо туда.
Примерно полторы пришлось подниматься. Я шел и внимательно разглядывал кроны деревьев. Где-то среди ветвей, около ствола прячется воронье гнездо. Вороны всегда делают гнезда на развилках ветвей, прямо у ствола.
Но особенно искать и не пришлось. Как только я приблизился к нужной елке и стал ее разглядывать, налетела куча ворон, стала кружить надо мной и оглашено каркать. Некоторые вороны налетали сзади и каркали над самой головой.
Вот тогда и пригодилось удилище. Я стал махать им вокруг себя, и налетчики разлетелись по сторонам.
А вон и гнездо – густая кладка сучьев выше середины ствола. Лезть наверх было страшновато: и высоко, и вороны могут поклевать. Но не отступать же…
Удилище я отставил – с ним залезать на дерево тяжело. Я нашел на земле крючковатый сук и засунул его за ремень у себя на спине, так не будет мешать, а отмахиваться от крепких вороньих клювов пригодится.
Когда я полез на елку, вороны как обезумели. Летали совсем рядом, пикировали, как немецкие самолеты, и страшно галдели.
Раза три я останавливался, левой рукой обхватывал ствол, а правой – доставал из-за спины сук и отмахивался от ворон. Одна ворона спикировала и подлетела слишком близко, и я, хоть и мешали ветки, маленько ее огрел. Она растопырила когти и заорала, будто я ей выдернул хвост.
Вот и гнездо. Подползая к нему, я боялся смотреть вниз, потому что высота и впрямь была приличной, и беспрерывно отмахивался от прилетающих со всех сторон ворон.
В гнезде сидели четыре серо-черных, вполне уже подросших вороненка и моргали блестящими бусинами черных своих глаз.
Пол гнезда был усыпан чешуей и костями моих язей.
Я глядел на них и не знал, что делать. Жаль было украденных язей, но стало жаль и этих, ни в чем не виноватых птенцов. Воинственный пыл мой пропал.
Но я знал из деревенских рассказов, что вороны легко приручаются. И сам давно мечтал иметь в доме что-нибудь вроде ручной вороны или ястреба.
«Кого бы из них забрать?»
Я протянул руку, и один из птенцов крепко долбанул меня в палец маленьким своим клювом.
«Какой сноровистый!» – подумал я и сгреб этого птенца, прижал ему крылья и сунул к себе за пазуху.
Спустился уже быстрее, и вороны почему-то на обратном пути меньше меня атаковали.
…Солнышко падало уже к западу, когда я поднялся на пригорок, под которым лежала деревня.
Наверно, я маленько возмужал за прошедшие сутки, потому что выполнил поставленную перед собой задачу и провел самостоятельно ночь в лесу, не смалодушничал и не струсил, наловил много рыбы и тем самым помог своей семье.
В душе моей появилась уверенность, что я смогу преодолевать и другие трудности, что они мне по плечу.
На груди за пазухой шевелился теплый вороненок, который скоро станет моим другом.
А впереди, за деревней, распахнулось огромное бескрайнее синее море, за которое мне когда-то придется уехать в неведомую новую взрослую жизнь.
Как давно все это было, как давно… Скрылось за лесами, болотами и синевой прожитых лет. И вот я, седой человек, с вершины своего возраста гляжу в бинокль воспоминаний на свое поморское детство, на окружавших меня людей, и душа моя тихо плачет и тихо радуется. Мне хорошо от сознания того, что все это со мной было.
Уже тогда я стал понимать, как сильно я люблю свою природу, своих земляков и свою Родину.
Добрые люди, или Как я поступал в Суворовское училище
Когда я учился в начальных классах, мама мне высказывала:
– Ну чего из тебя может вырасти путного? Ты даже коня запрячь не можешь. Вдруг отец заболеет? Как сено из леса вывозить будем? Как в колхозе будешь работать?
Это были серьезные вопросы. Все же я был из сыновей старший, а значит, после отца второй мужик в доме.
Отец, мама, бабушка Агафья, да и все семейство наше стремилось, чтобы я – старший сын – закрепился бы в доме, вырос хозяином. Бабушкины товарки – соседка, деинка Павла, Фекла Александровна, родня – бабушка Сусанья и другие, вечно пьющие в нашем доме чай, всегда понукали моих сестер, Лиду и Машу:
– Вы-то, клетны пахалки, разбежитесь по другим домам. А ты-то, Паша, – домашний якорек. Тебе в этом доме жить.
Начать запрягать коня было непросто. Во-первых, я еще довольно хлипкий, мал ростом, силенок маловато. Да и суедельное это оказалось занятие – лошадь снарядить, как положено.
Частенько я бывал на конюшне. Особенно полезно было заскочить туда перед уроками: мужики да бабы выводят лошадей, таскают упряжь, разбирают сани. С утра лучше: народ на работу попадает – кто в лес, кто по дрова. Подсматривал я, кто как запрягает.
Теорию я выучил: сначала узду надо надеть со всеми ремнями, потом хомут со шлеей, затем седелко под шлею на спину положить, а затем коня надо подвести к саням, ровно поставить между оглоблями и потом уже поочередно поднимать оглобли, закреплять оглобли и дугу гужами, крепить седелко, натягивать через сидельник, пристегивать вожжи…
Запрягая лошаденок, закрепляя упряжь, мужики незлобно покрикивали на них и вполне дружелюбно матюгались. Все эти повадки я крепко-накрепко запомнил и даже заучил все слова. Хотя слова эти использовать мне тогда не пришлось, потому что мама моя – деревенская учительница – надрала бы мою задницу со страшной силой. Это обстоятельство надо было учитывать. Хотя местные лошадки, знавшие все матюги не меньше, чем я, воспринимали их очень даже благодушно, как милые и важные слова деревенского обихода. Этот язык был им, лошадям, привычен и понятен.
Не знаю, сожалеть об этом или нет, но мамино стремление научить меня управлять лошадьми и работать в колхозе «около дома» натолкнулось на непредвиденное для нее и для меня обстоятельство.
Все дело в моей первой учительнице, Евдокии Николаевне Поповой.
Она была старой девой, и у нее не было своих детей. Может быть, поэтому она и любила меня. За что, не знаю. Может быть, за то, что я хорошо на уроках пения пел песню «Орленок, орленок, взлети выше солнца…», участвовал в самодеятельности и ходил на голове, потому что на ногах мне было ходить скучно. Еще я вполне сносно учился.
Однажды Евдокия Николаевна совершила провокационное действие, которое перевернуло мою безвекторную жизнь и повело ее в строго определенном направлении. Она рассказала мне о своем племяннике Володе.