Павел Кренев – Добрые люди (страница 28)
Я шел один в ночь, поэтому был выше всякого там трепача Пунанцева. Кроме того, не стал бы он лупить меня на крыльце моего же дома.
Но Борька, видимо, и не собирался со мной скандалить.
– Че, на озеро идешь? – спросил он вполне миролюбиво.
– Угу.
– Я тоже с дядей Витей на Островистое завтра двину – лещ должен пойти.
– Не-е, я ближе, на Заднее.
– Че, на ночь идешь?
– Угу.
– Один?
Я кивнул.
А Борька помолчал. Лицо и тон его переменились.
Он попереминался. Вполне одобрительно на меня глянул и пошел дальше.
Было видно, что Борька меня зауважал.
А отца все не было. Мне нестерпимо хотелось отправиться в путь.
«Крепко же они там схватились, – думал я горестно. – Все кости друг другу перемоют, и надо же, все из-за моей рыбалки».
Прибежал откуда-то наш пес Канис. Он в доме привечал только отца и только с ним держал компанию. Канис дружелюбно меня обнюхал, помахал хвостом, потом подошел к пестерю, обнюхал и его и вдруг лег рядом.
Я понял: Канис пойдет со мной! Это было признаком серьезного ко мне отношения, и это поведение бывалого домашнего пса порадовало ничуть не меньше, чем, допустим, расположение Борьки Пунанцева.
Ну вот, наконец-то заскрипела соседская дверь, и на свет Божий появился отец. Почему-то необычно шумный, раскрасневшийся и довольно веселый. Понятное дело – уже дерябнул бражки. Только с чего бы это?
За спиной отца в распахнутой двери уже гудел басом Николай Иванович. Обнимал отца за плечи. Физиономия соседа лоснилась, щеки рдели краснотой закатного солнца. Он выговаривал отцу:
– Да шоб из-за какой-то там скотины мужики ругались! Ни в жиссь… Верно, Гриша? Гриш, а это, как ее… а твоя Кланька (наша коза) пусть она в мою калитку, как домой к себе, заходит. Не жалко травы для соседки.
– Ну а как иначе промеж соседями! – радостно поддакивал отец.
А позади, в дверях, подхихикивала Парфеновна, махала рукой и что-то мелко-мелко говорила. Тоже розовенькая.
Ключ от карбаса отец, конечно, не принес.
– Забыл! – он сокрушенно помахал рукой и заметно сконфузился.
Тут уж я сделал обиженную физиономию и демонстративно надел пестерь. Надо же, сколько времени ждать, и вот объяснение: забыл.
Буду рыбачить без карбаса.
Отцу не хочется возвращаться к соседу, с которым установлены теперь мирные отношения, но деваться некуда – надо! Он качает головой и скрывается за соседской дверью.
Николай Иванович с красной мордой выскакивает опять на крыльцо и как Ленин с балкона, машет рукой и кричит мне:
– Да не надо никакого ключа! Там замок-то висит для близиру. Ты, Павлушка, отогни дужку, да и все!
А я уже выхожу за калитку Не сваришь каши с этой веселой бестолковой компанией. Столько времени потерять!..
Отец кричит вдогонку:
– Все ли взял? Папиросы, спички, черви, удочки…
– Взял, взял, – отвечаю я важно и уже шагаю, шагаю по деревенской улице, поворачиваю в проулок.
Впереди бежит Канис.
И мне уже не до пустых разговоров.
Но к Ваське Федотову я все же заглянул. К однокласснику и соседу по парте. Решил потравить ему душу, хотя и знал, что его все равно не отпустят.
– Может, вместе, Вась? А то одному страшновато.
Васька глядел на меня алчными глазами, ему невыносимо хотелось вырваться из надоевшего дома, но на нем висела обуза – полуторагодовалая сестренка Рита. Девочка ковырялась в песочке, без умолку что-то плаксиво выговаривала, а Васька вынужден был с ней нянчиться.
Рос Васька без отца, а мать – доярка – все время пропадала на работе…
Я ушел, чувствуя за спиной тоскливый взгляд приятеля.
Эх ты! Какое море новой жизни, неиспытанных доселе впечатлений распахнулось передо мной, как только я вышел за околицу!
Я спустился с отлогого зеленого холма и пошел вдоль озера.
В лицо наискосок дул теплый шелбник – юго-западный ветер, самый лучший ветер для рыбалки, гнал мелкую острую волну.
Над озером висело полуденное белое солнце, и солнечная дорожка бежала ко мне от противоположного темного берега через всю водную ширь, расплескивая, разбрызгивая по сторонам разноцветные капли света.
Я посматривал на небо, на ту часть горизонта, откуда выплывали облака, и маленько тревожился: не покажутся ли грозовые тучи? Кому понравится рыбачить в дождь! Но облаков, слава Богу, не было совсем. Только высоко-высоко в синем-синем небе висели серебристые перья – предвестники хорошей погоды.
Душа моя и радовалась и тревожилась одновременно.
Я был чрезвычайно горд от сознания того, что становлюсь взрослым, что родители доверили мне самостоятельный поход с ночевкой в лесу, что теперь никто не сможет сказать ненароком, мол, у Пашки Поздеева кишка тонка быть самостоятельным.
Мою самостоятельность признал даже боевой испытанный охотничий пес Канне, который уж точно не пойдет в лес со всякой шантрапой и который – нате вам! – бежит вон впереди и уже ищет дичь.
Но что там говорить! Я ведь был совсем еще мальчишкой, и мне впрямь было маленько страшновато.
Канне вдруг залился остервенелым лаем и рванул вправо, на угор. Там, метрах в ста, в кустах мелькнуло что-то серое и метнулось в мою сторону. Я от неожиданности присел: волк! Волков я, честно говоря, побаивался очень. Зимой от них бывало много беды. Эти серые «ребята» ходили стаями и по ночам терроризировали наши деревни. Прошлой зимой двух собак разорвали прямо напротив сельсовета.
Волк оказался зайцем. Он пулей пролетел мимо меня. Я вскочил на пригорок, сунул в рот пальцы и с восторгом засвистел ему вслед.
Боевой пес Канне, видно, быстро разобрался, что меряться скоростью с косоглазой бестией ему будет трудновато, и резко остановился, пару раз взлаяв вслед для острастки. И опять побежал впереди меня, выискивая следующую дичь.
Озеро неистово манило рыбалкой. Я вышагивал вдоль воды, в глубине которой жили окуни, ерши и сорожки. Сколько я уже выловил их в озере Лопшеньгском!
Но сейчас не мог тратить время на всякую толстопузую мелочь. Это удел деревенской пацанвы, а не меня – человека, идущего в ночь.
В озеро с противоположного конца впадала речка Верхотина. Мне нужно было пересечь ее вброд: недалеко от озера есть мелкое перекатное место. Туда и пошел, вверх от устья.
Настоящий рыбак поймет: просто так идти вдоль реки, в которой есть рыба, невозможно. Нестерпимо хочется забросить удочку.
Не смог и я. В одном месте, метрах в ста от озера, речка делала небольшой изгиб, в нее с моей стороны как бы вклинивался песчаный мысок, а на той стороне берег был высокий, там вода обмывала травянистый бугор, и место явно было глубокое.
Самое место для гарныша – пятнистой форели.
Надо было подниматься к броду, но я не смог пройти мимо.
Опять же беда – нет удилища. Его надо вырубить.
Я остановился напротив мыска и снял пестерек. Достал топорик и пошел в угор, что возвышался вдоль реки и озера. Там была рощица молодого березняка.
На подходе к угору напали вдруг вороны. Налетали сзади и каркали над самой головой. Честно говоря, струхнул я здорово. Деревенские вороны меня всегда боялись – я метко кидался в них камнями и стрелял из рогатки. А тут эти обнаглевшие твари прямо гвалт устроили надо мной.
Покидал в них сучья – и вроде отстали, но все равно расселись по деревьям и каркали, что есть мочи. Я понял: наверно, у них тут гнезда, я зашел на чужую территорию.
Среди множества молодых березок я нашел приглянувшийся ствол и топориком срубил его. Потом сел на бугорок и обтесал сучья, ножом обстругал кору почти до самой вершинки, чтобы удилище стало более легким, – этому меня научил сосед Витька Шамбаров.
На конце оставил маленькую рогатинку – развилку последних сучков, чтобы не слетала с кончика леска.