Павел Кренев – Добрые люди (страница 20)
Наконец он оторвался от своего мудреного занятия, бросил на нас пытливый взгляд, разглядел, конечно, как мы заискивающе перед ним куксимся, и, хитро усмехнувшись, спросил:
– Чего затеяли, добры молодцы? Или набедокурили чего?
– Не-не! – закричали мы в два голоса. – Мы только спросить хотим.
– Та-ак, значит, разговор, – отец взял лежащую на столе пачку «Севера» и выщелкнул из нее папиросину, помял табак, постучал торцом о стол, и вот он сладко вдыхает дым, сидит, чадит, добавляет туману и в без того прокуренное помещение.
– И об чем краснофлотцы хотят со мной разговаривать?
Митькино слово не имело для моего отца никакого значения, поэтому мне первому пришлось идти в бой.
– Пап, мы тут с Митькой приемник решили сделать, – сказал я и замолчал. Надо было ждать развития разговора. Отец может повернуть его в любую сторону. Может и вообще разговор прекратить или увести его не туда. Он такой, мой отец. Но тут его что-то заинтересовало.
– Какой такой приемник?
– Да детекторный, вот…
– A-а, детекторный, понятно.
Ни доли удивления, ноль реакции. Будто он всю жизнь только такими приемниками и занимался.
Пустяшное дело.
– Нам антенна нужна.
– Ну, какой приемник без антенны, знамо дело.
И опять молчание. Только папироса во рту чадит, и дым вокруг лица, как туманище непролазный. Не растолкать отца.
– Нам проволока нужна, медная. Из медной проволоки самолучшие антенны выходят.
– Понятно, понятно, какая же антенна без медной проволоки.
Дым коромыслом и отцовское молчание. Было ясно, что отец мой включил обычную свою тактику – подождать, посмотреть, куда разговор может вырулить и какая от него может быть польза.
Вопрос, как ни крути, надо было решать, и я поднялся в атаку под залповый огонь, под танки, с одной гранаткой, да и то с учебной.
– Пап, у тебя же моток висит в амбаре который год без дела. Как раз из медной проволоки. В аккурат под антенну сгодился бы.
Я напрягся: вот сейчас вся артиллерия вместе с «Катюшами» по мне и ударит. Мокрого места не оставит. Но в который уже раз убедился в мгновенной реакции отца, если речь идет о чем-то полезном.
Дым вокруг него вдруг развеялся, будто его разнесли ворвавшиеся в конторку свежие ветры, и нам явилось вполне заинтересованное папино лицо. Но кроме образовавшегося к нам интереса, в отцовских глазах появился и отблеск соперничества и азарта.
– Постойте, мужики, я ведь для себя храню эту проволоку. Ты, Паша, забыл разве? Я же собираюсь приемник покупать ламповый, деньги уже с матерью отложили на это дело. Мне самому антенна нужна.
Вот так разворот-поворот. Я и знать не знал, и слышать не слышал, что отец собирается приобретать приемник, да еще и антенну устанавливать.
Уж я-то знал бы об этих приготовлениях в первую очередь. А теперь получается, что и проволока не уплывет в чужие руки, и антенна на нашей крыше стоять будет, а не на чьей-то другой.
Я же говорю: мой отец из своих рук ничего просто так не выпустит. Мимо него даже таракан налегке не проскочит – обязательно на него что-нибудь нагрузят.
Митька спас ситуацию. Он, добрая душа, понял все правильно и вовремя вклинился в разговор.
– Дядя Гриша, давайте так и сделаем: антенну устанавливаем на вашем доме, и она будет работать на два приемника – на наш и на ваш, когда вы его купите.
Отец вдавил папиросину в замызганную пепельницу, представляющую собой старое расколотое блюдце, и сказал с видимым удовлетворением:
– Валяйте, ребята, начинайте. Только с условием: под моим контролем, а то мало ли чего, не дай Господи. С крыши навернетесь, а мне за вас и отвечай. Когда собираетесь антенну ставить?
– Завтра после уроков.
– Вот завтра после уроков найдите меня – и полезем на крышу все вместе. Пашка, тебе понятно? Ты первый ремня получишь, ежели самовольничать будете. Ясно вам, демократическая молодежь?
– Ясно, все ясно! – заорали мы хором. Мы с Митькой были счастливы оттого, что все удачно так вышло.
Обратно к своим домам мы с Митькой шли вдоль деревни, по морскому берегу, уже сбросившему с себя тяжеленные зимние глыбы, по твердой, как асфальт, влажной песчаной кромке, мимо притихшей после ледостава морской воды.
И мне казалось, что по всей неохватной шири морского пространства и по всему громадному поднебесью летели в разные стороны прозрачные невидимые радиоволны, одна за одной, другая за другой, и ударялись о воздух, и создавали энергию.
А потом, взбодренные удачно проведенным разговором, мы радостно загорланили боевую песню про то, как:
Мы тогда знали мало хороших песен, а эта нам нравилась, потому что она звала к подвигу наши мальчишечьи сердца.
А по синей-синей воде оттаивающего после холоднющей зимы моря плавали голубовато-белые льдины, еще не унесенные горними ветрами в морскую голомень, и на некоторых из них чернели продолговатые силуэты нерп, греющих жирные свои бока на проклюнувшемся наконец солнышке.
А на другой день… Хорошо, что он пришел тогда в нашу деревню, этот самый, завтрашний, день. Тогда я доподлинно узнал, что мой отец нуждается и в этой антенне, и в том приемнике не меньше, чем я и Митька Автономов. Оказалось, что его самого все это бесконечно интересовало, как мальчишку какого-то. А я совсем не знал его с такой стороны.
Еще когда мы находились в школе, папа приготовил кучу всяких ненужных вещей: набор гаечных ключей, два молотка разных размеров, тиски, веревки, две лестницы, ну и, конечно, тот самый моток медной проволоки… Я-то ничего все равно не понимал, а Митька позыркал своими глазками на папины приготовления, поухмылялся, и отец сделал обидный для себя, но правильный вывод: в технические детали ему лучше всего не встревать, и всей работой в дальнейшем руководил Митя. А отец и я были у него на подхвате. А Автономов принес то единственное, что и требовалось: четыре фарфоровых изолятора, найденных когда-то на какой-то свалке, и плоскогубцы.
Впрочем, устанавливали антенну они вдвоем – мой отец да Митя. Мне работы не нашлось, я был лишним. Поэтому я сидел за трубой, глядел, как они трудятся, и пел для них революционные и военно-морские песни. Отцу, как старому военмору, нравились те и другие. Папа обожал трогательно-грустную «Там, вдали, за рекой зажигались огни…» про то, как боец молодой из буденновских войск героически погиб в бою с вражьей силой. Я ее спел два раза.
Папа сидел верхом на матице крыши, будто на резвой лошадке, держал в руках проволоку и командовал мне: «А ну, давай теперь “Шел отряд по берегу”». И я звонким голосенком вытягивал новую мелодию. Я песни знал, потому что был в школе запевалой и участвовал в художественной самодеятельности.
А еще там, на крыше, я страшно завидовал Митьке Автономову, который так глубоко изучил законы физики, что понимает, как эта железяка – антенна, простая проволока, может выхватывать из воздуха не видимые никому радиоволны и передавать их на приемник. Понимал я и то, что и мой отец тоже завидует Митьке, который все знает лучше его и сидит теперь с плоскогубцами, ухмыляется и всеми командует.
Монтировал антенну Митька. Он сидел около самого «конька», почти на краю крыши, и возился с изоляторами: крепил их к боковой жерди, просовывал в отверстия и загибал проволоку, ловко работал плоскогубцами. Он разворотисто, по-хозяйски корпел над своим занятием, водил плечами и двигал туда-сюда всем своим крепеньким корпусом. Маслянисто-жирные глазки его шныряли по сторонам, вверх и вниз: ему и в самом деле за всем надо было следить. Митя старательно и умело делал свое дело.
Мой отец подавал ему инструмент, протягивал и натягивал проволоку от одного «конька» крыши к другому, и я видел, что он внимательно все высматривает и запоминает. Он ведь все это делал в первый раз.
Тут я тоже завидовал Автономову: фактически он сейчас был учителем для моего отца. Само понимание этого давалось мне непросто. Я в такой роли, как сейчас Митька, не бывал еще ни разу.
Правда, эта моя ревность к Мите изрядно компенсировалась реакцией на наше занятие соседей и других односельчан, регулярно проходящих по улице мимо нашего дома. Они все, как один, останавливались, внимательно нас разглядывали и интересовались:
– Чего удумал делать, Григорий Павлович?
Никто из них не свихнулся с ума и не обратился с таким вопросом к Мите или же ко мне. Все почтительно спрашивали у моего отца. И только он имел право давать на эти вопросы какие нужно ответы.
«Ладно, – думал я, – пусть этот умник Автономов знает, что не он тут самый главный».
Но, говоря начистоту, работали мы весело и, наверно, довольно споро, и вот другой конец антенны закреплен на изоляторах и сброшен вниз на фасадную сторону дома. Мы спустились вниз, и отец просверлил в нужном месте узкое отверстие в стене, продел проволоку насквозь, а я забежал вовнутрь и протащил ее до натяжения. Антенна была готова!
Еще я понял в тот день, что отец мой сильно зауважал Митю Автономова, как человека знающего и старательного. Мне он сказал:
– Вот, парень растет крепкий. Надо бы ему помочь. Ты, Паша, бери с него пример.
Я виду не подал, что вот сейчас сразу побегу к этому шибко умному Митьке и буду подражать ему во всем, но надо честно признать: далеко мне до него, слабоват я в технических вопросах, слабоват… И самое главное – не получается у меня, как у него, он – гений, а я кто?