Павел Кренев – Добрые люди (страница 21)

На следующий день мы приступили к сборке самого приемника. Делали мы это в Митиной горнице, ведь все детали находились у него дома. Тут я опять говорю «мы», хотя всякому ясно: всю монтажную и организационную работу производил, конечно же, он, Митя.

Мне досталась лишь роль подмастерья. Если бы я взялся чем-нибудь руководить, приемник не произнес бы потом ни единого словечка. Хоть и неприятно мне это признавать, но деваться некуда: мои знания можно было оценить лишь на твердую единицу с минусом.

Уже на следующий день начал вырисовываться общий вид Митиной технической мысли.

Он отпилил пятнадцатисантиметровый кусок от абсолютно круглой и ровной сухой березовой чурки, с двух торцов шурупами прикрепил к нему круглые двадцатисантиметровые фанерные боковины, поставил это сооружение, похожее на обычную, только огромную, нитяную катушку, «на попа» и, любуясь на него своими маслянистыми глазками, ласково проворковал техническую фразу:

– Вот эта конструкция, Паша, и ляжет в основу создания нашего детекторного приемника.

В самом деле, интересно, что такую «конструкцию» Митя наверняка придумал сам – в журнале «Юный техник» ничего такого не предлагалось.

Вскоре «катушка» стала обрастать элементами самого приемника.

Мы долго раскурочивали один из хранящихся у Автономова трансформаторов, перематывали с него на бобину медную проволоку, затем эту проволоку ровно-ровно наматывали на сердцевину «катушки». Надо признать, под Митиным руководством эта работа получилась чудесно: проволока легла на чурку идеально гладко.

Потом был долгий выбор нужных деталей и их монтаж на фанерную боковину приемника. Митя корпел над паяльником, прилаживал друг к другу контакты проводков, зачищал концы сопротивлений и конденсаторов и, как всякий радиомастер, с упоением вдыхал ароматный дым жженой канифоли и припоя. Во всем этом и для меня была большая польза: глядя на Митю, я сам научился паять, и это потом сильно пригодилось в жизни.

Иногда в горницу входил Митин отец. Для меня этот человек представлял большую загадку. Круглоголовый, коренастый, на коротких кривоватых ногах, он от двери бурчал какие-то невнятные, малозначащие фразы вроде: «Привет, хульганье!» или «Как жизнь, братва?», потом не спеша подходил к нашему столу, выдвигал сбоку внутренний ящик, долго там шебуршал какими-то предметами, насвистывая при этом невнятную мелодию, что-то находил, что-то засовывал в карманы и уходил, унося за дверь и короткое свое тело, и эту самую мелодию. При этом ни разу не поинтересовался, чем это мы занимаемся. А может, мы взрывное устройство готовим прямо у него в доме, а может… Да мало ли что втихаря может готовить деревенская шпана! Я по себе знаю, что за нами нужен глаз да глаз.

А вообще, Митькин отец – это полная копия самого Митьки. Он такой же полусонный, так же спит на ходу и тоже ничем не интересуется, кроме техники. Он – главный механик колхоза. Говорят, деревня пыталась с ним скандалить по поводу его нелюдимости, неразговорчивости и равнодушия к колхозным делам, но он как обрезал: «Будут нарекания насчет техники – скандальте, а так – не мешайте работать!» А из-за чего с ним ругаться, если любая косилка, любой трактор, каждое авто у него всегда на ходу и в масле. Дерг веревку – трактор гудит, тык кнопочку – машина поехала. Председатель всех резонит:

– Я за Михалыча горло любому перегрызу! – а сам с ним не разговаривает, потому что разговаривать с Михалычем – Митькиным папашей – совершенно невозможно. Такой он бирюк. Но его все терпят, потому что он технический уникум.

Наконец дня через три Автономов поставил на стол полусобранное изделие, откинулся на стуле, закрыл глаза и сказал:

– Все, Павлик, приехали мы с тобой, дальше кони не пойдут.

– Что случилось, Митя? Вроде все нормально идет.

Автономов медленно-медленно и как бы обреченно поднялся со стула, подошел опять к окну, за которым сегодняшнее море было неспокойно. Порывистый восточный ветер нагнал с голомени волну, вздымал на корте воду, но волна не докатывалась до берега, она разбивалась о толстую шугу – мелкий колотый весенний лед, и только, потеряв силу и тяжело шурша, выбрасывала на берег полосы разноцветных льдинок. Над берегом, словно ворох поднятых ветром листов белой бумаги, бестолково кружила в воздухе стая прилетевших недавно в наши края белоснежных чаек и громко и нудно кричала. А на краешке воды стояла спиной к нам какая-то старуха и что-то бросала чайкам. Длинный подол ее сарафана развевался на ветру и был похож на силуэт колокола, наклоненного вбок усилием звонаря. Я не сразу узнал ее со спины.

– Это Агафья Федоровна, соседка наша, – сказал мне Митя, не оборачиваясь. – Она всегда чаек кормит, когда они весной прилетают. Голодные потому что.

– А почему ты, Митя, считаешь, что работа наша закончилась? Мы ведь еще не закончили приемник?

Автономов пробурчал:

– Потому что главной детали у нас нет – диода. Я вчера все хозяйство перерыл, нашел один, но он не подойдет: захват у него не тот – высоких частот, а какого надо – нету.

Я тоже стал переживать:

– Что, Митя, и в деревне ни у кого не найдется?

Он отвернулся от окна, сунул руки в карманы, склонил голову, набычился и стал ходить по горнице взад и вперед.

– Есть, конечно, у этого фраера, – проговорил он с горечью, – да разве он отдаст? Видеть меня не хочет, елки-моталки. Будто я враг ему какой…

Я понял, о ком тут речь, но имя не стал произносить, чтобы не бередить лишний раз Митькину душу. И так ему непросто сейчас. Надо же, все планы наши горят.

Дома отец сразу разглядел мою озабоченность:

– Чево, Пашка, случилось? Или с приемником чево?

Почему-то папа мой после совместной установки антенны теперь то и дело интересовался ходом наших работ.

– Застряло все, пап.

– А чево?

– Главной детали у нас нет, а Колька Бурков нам ее не дает.

– Какой такой детали?

– Диода, ну, то есть самого детектора. Приемник-то детекторный, – сказал я с великим знанием радиотехнических тонкостей.

Мы сидели на крылечке, и папа привычно смолил очередную папиросину, при этом выдыхал столько дыма, что резвый ветерок не успевал его развеивать.

– А может, у него и нет этого диода, а вы человека ругаете ни про что.

– Да нет, есть у него, у него на радиоузле все есть, но Мите он не даст – скупердяистый он. Коля думает, что Митька у него какой-то репродуктор спер, а Автономов не брал.

– Дак вы хоть просили у него, этот, как его, просили или нет?

– Нет, не просили.

Отец не смог выполнить затяжку и закашлялся.

– Ну, вы даете, едри вашу тетю, демократическая молодежь хренова! Не спросили, а уж трали-вали. А может, он сам обрадуется, когда вы ему «спасибо» скажете, да еще и «пожалуйста». С человеком поговорить надо сначала, а потом уж выводы строить всякие, обзывать его…

Отец мой занервничал, соскочил со ступеньки:

– Вот что, инженер, давай-ко прогуляемся с тобой к Буркову, к Кольке. Посмотрим, какой он такой-сякой.

Папа сбегал зачем-то в дом, и мы пошли на радиоузел.

Это техническое помещение представляло собой средних размеров комнату, вдоль стен громоздились полки, заставленные множеством раскуроченных скелетов бывших приемников, магнитофонов, раций, микрофонов, граммофонов и даже аккордеонов – всем тем, что до какого-то времени звучало, пело и издавало всякие звуки.

Коля Бурков слывет мастером на все руки, и все это богатство принесли ему люди в надежде восстановить или отремонтировать любимую технику. Не у всех эти надежды оправдались…

Сам Николай сидел за столом, также заваленным всякой всячиной, и читал какую-то книжку. А чего ему делать, если радио по всей деревне функционирует нормально, если нет никаких проблем?

– Здорово лучшим людям нашей деревни! – поприветствовал его отец. – Не будешь возражать, если мы присядем? – так он спросил, когда мы уже подвинули табуретки и уселись за столом по бокам от хозяина радиоузла. Папа не церемонился с Бурковым, потому что тот еще штаны в школе протирал и морковку тырил по колхозным огородам, когда отец уже вовсю воевал на Северном флоте. Коля приоткрыл рот и, наверно, хотел что-то сказать, но отец мой сгреб с середки стола всякие там бумажки, достал из бокового кармана наполовину выпитую бутылку водки (было бы на отца не похоже, если бы он достал полную) и уверенно выставил на стол.

– Разговор есть, – сказал папа.

– Начало разговора хорошее, – одобрительно прогундосил начальник радиоузла, и взгляд его полыхнул ласковым огнем – такой взгляд бывает у кота, близко увидевшего неосторожную мышь. В хорошем парне Николае Буркове, как и во всех деревенских интеллигентах, страдающих от безделья, жила одна, но пламенная страсть…

Сразу после первой рюмочки – а у Николая таковая посуда сразу отыскалась и для себя, и для папы, и банка килечки нашлась тоже – отец приступил к делу.

– Ты, Николай, человек сам уважаемый, а почему же ты подрастающее поколение не уважаешь?

И так далее, и тому подобное.

Коля ерзал на стуле. Когда они допили водочку, оказалось, что начальник радиоузла Николай Бурков не только уважает подрастающее поколение, но и глубоко его ценит и готов лично участвовать в его формировании и воспитании. Папа, конечно же, забыл спросить его о диоде, но я-то тогда зачем? Я и спросил напоследок, когда мы уже покидали гостеприимный радиоузел.