Павел Кренев – Добрые люди (страница 19)

Вы бы посмотрели на Митю Автономова в этот момент, в этот сладкий для него час, когда он сидел передо мной и учительствовал. «Наверно, – думал я, – выйдет из него настоящий учитель, может, и ученый, а может быть, и сам космонавт». Митя важничал, и у него это получалось.

– А вот теперь, брат ты мой, Павлик, внутренность пошла приемника, техническое его оснащение.

«Где он слов таких мудреных набрался, Автономов, ума не приложу! Вроде в одной деревне живем».

– По-во-рачиваем по схеме налево, хоп! Что это такое? Как это называется? Скажи-ка мне, дорогой Павел.

Треснуть бы ему, «дорогому Мите», чтобы не выпендривался тут, умник! Да не получится: крепкий он, Митька, да и постарше. Раздухарился, аж спать на ходу перестал… Глазищами зыркает, башкой вертит…

– А это, уважаемый, не что иное, как конденсатор. А ну-ка, теперь вопросик: какие функции у конденсатора в детекторном приемнике?

– Не знаю я никаких таких функций, – пробурчал я хмуро. – Ты, Митька, взялся объяснять, так и объясняй. Не гоношись тут, а то раздухарился с вопросиками.

Но Автономов как будто и не слышал ничего. Он пел свою любимую техническую радиопесню и был глух ко всему постороннему, как лесная птица глухарь на весеннем току. Впрочем, пел вполне миролюбиво. И мне с ним совсем не хотелось ругаться, ведь он меня – простофилю – учил уму-разуму. Кроме того, он пребывал в родной стихии:

– Конденсатор накапливает электрический заряд и выдает, сколько нужно и когда нужно. Он помогает в настройке приемника. А вот это что? – Митин палец остановился на мудреном значке: треугольник упирается в палочку Откуда мне было знать? – А это и есть главная деталь, основной прибор. Называется «диод» или «детектор», поэтому и приемник детекторный. Антенна-то ловит электроколебания высокой частоты, а человеческое ухо их не разбирает, а диод преобразует их в нормальные, низкочастотные, и человек слышит в наушниках обыкновенный разговор.

Митя вдруг заволновался, аж вспотел маленько, покрутился на стуле, вскочил и пошел к окошку. За окошком шумело весеннее море, там восточный ветер доламывал, мельчил в крошку еще не растаявшие льдины. Он глядел куда-то вдаль, в уже открывшийся до горизонта синий простор, и размышлял вслух:

– Вот люди, а! Вот человечество! Сколько они напридумывали всего! Вот же накрутили, елки-моталки.

Я Митьку понял. Это он завидовал тому, что все изобретения обошлись почему-то без него. Но я был уверен, что он еще свое возьмет. Он такой детекторный приемник всем выдаст, что у самых лучших изобретателей пальцы заломит от зависти.

Он постоял еще у окошка, покачался на крепких своих ногах, повернулся ко мне и сказал:

– Надо нам антенну с тобой установить на крыше. И чем длиннее, тем лучше. Тогда захват волн будет шире. – Он нахмурил лоб, задумался. – Не знаю только, где проволоку достать. Проволока должна быть хорошая, лучше – медная.

Дома еще было много дел, и я заторопился:

– Давай, Митя, перенесем все на завтра.

Кроме того, сегодня я узнал столько нового, что надо было все это переварить в моей голове, слабо приспособленной к технике. Митя согласился, и я побежал домой.

Дома, когда готовил уроки, я задумался над создавшейся ситуацией. Получается, что Автономов доверяет мне и берет меня в напарники. Но меня грызли сомнения: у меня нет никаких знаний, и я буду для Мити «подносчиком патронов», не более того. «Принеси то, подай плоскогубцы, убери мусор…» Мне такая роль не подходила. Хотя, если уж глядеть правде в глаза… Я вспомнил, как я делал самолет. Стыдоба, да и только!

Прошлым летом из Посылторга пришла кордовая модель самолета, заказанная для меня отцом, в разобранном, естественно, состоянии. Двигателем для пропеллера служила резина, которую надо было сильно закрутить. Я собирал, собирал этот самолет, прилаживал детальку за деталькой. А потом в присутствии всей семьи запустил на огороде в воздух. Думал: ну сейчас взмоет мой воздушный корабль над деревней, над нашим домом, словно лебедь белый, поразит всех своим полетом. Я ведь долго корпел над ним, все вымерял… А самолет мой, будто подбитый немецким истребителем, сразу после старта стал заваливаться на крыло и, описав в воздухе длинную неуклюжую траекторию, врезался в старый наш амбар лоб в лоб. Будто на таран пошел, как летчик Гастелло. Амбар, конечно, эту катастрофу выдержал, а вот самолет мой… Восстановлению он не подлежал.

Ночью я плохо спал. И хоть сомневался я, но мне все-таки хотелось верить, что мы с Митькой установим связь с Москвой и со всем миром и будем слушать новости не из дребезжащего черного бумажного репродуктора, которых в деревне полно и которые включаются от и до, от стольки и до стольки.

Конечно, у некоторых деревенских жителей уже стояли дома приемники, но тут-то свой, своедельный… Это, братцы дорогие, совсем другое дело! Подошел к нему, наушники надел, тумблером щелкнул – и пожалуйста: «Передаем для вас, уважаемые товарищи, последние новости». Причем получается, что приемник сообщает все только для меня и для Митьки. Мы у него уважаемые, остальных это не касается.

И только мы первые будем знать обо всех последних событиях в нашей стране и за рубежом. Ну, там, какие надои у коров, какой спутник запустили, что с целинными землями происходит. Как зовут нового космонавта и на какую планету он полетел.

Люди, конечно, потянутся ко мне и к Митьке: «Дайте и нам послушать, ребята. Мы, мол, тоже интересуемся».

А мы будем отвечать: «Пожалуйста, пожалуйста. Только в очередь встаньте, видите, сколько народу собралось. Наушники одни, а вас много».

Правда, кое-кого я бы в эту очередь не пускал. Особенно некоторых из старшеклассников…

Я несколько раз выходил на крыльцо. Сидел на нем и мечтал. На улице стояла весенняя радостная ночь, и знобкий ветерок забивался под наброшенную на плечи фуфайку. В преддверии скорого утра уже тренькали какие-то прилетевшие в деревню птахи, в лесу, на недалеком болоте, все кряхтел и кряхтел в весеннем азарте, призывал подругу заполошенный куропоть – самец куропатки. А над самой моей головой в темно-сером небе, словно куски рваной ваты, небыстро летели легкие сиреневые облака, с запада на восток. И прямо передо мной висела в просветленном уже небе северного апреля умытая весенней благодатью яркая луна. Она помаргивала мне широким своим расплывшимся левым глазом и как будто обещала, что тоже пошлет мне свое таинственное радиосообщение.

Утром очень хотелось спать, а на уроках душа немилосердно стремилась к Митьке, к интересному делу, к приемнику.

– Че, на крышу полезем? – спросил я Митьку первым делом, когда заявился к нему после уроков.

– Полезем, куда ж деваться, – кивнул он. – Только проволоку где достать медную? У меня, точно, нет. Может у твоего батьки?

У моего отца много чего есть, да только не про нашу честь. На такие дела особое разрешение потребуется. Но я видел в сарае на толстом старинном гвозде какой-то моток проволоки, кажись, медная и есть…

– А сколько метров надо?

– Метров сорок.

Я привел Митю в наш сарай. Он схватил моток, и его толстые губы расплылись в довольной улыбке:

– То, что надо, Павлик! Нутром чую – тут как раз сорок метров. И сечение в аккурат, и ни узлов, ни связок. Ура! Пошли антенну натягивать.

Но я понимал неизбежное: если взять без спросу, будет крепкий разговор с отцом. Мне меньше всего этого хотелось. Тем более я вспомнил, что проволока эта досталась отцу тоже не за красивые глаза. Он выменял ее на полкорзины свежей наваги у городских торгашей, которые шастают по нашему берегу и меняют рыбу на все, что может пойти в ход у местных жителей. Отец хотел проволоку пустить на какое-то дело, но потом надобность, видимо, пропала, и вот она висит без толку, нас, видимо, и ждет.

– Не, Митя, надо разрешения у папы спросить.

Тут Митька загрустил: он понимал, что мой отец – переговорщик непростой…

– Не отдаст ведь твой батька, не отдаст, – пробурчал он с надутой губой. – Тот еще жадина, знаем мы.

Все достоинства и недостатки своего отца я знал не хуже Мити. Да, он бережлив, конечно, даже, возможно, и очень, но смолчать я не мог.

– Ты, Митя, молчал бы насчет своего батьки. Скупердяй почище других. В деревне-то первый будет.

Нам недосуг было ругаться. Митя это понимал. Он сказал примирительно:

– Ну, пойдем разговаривать, что ли. Все равно ведь надо.

Отца мы нашли на работе, на рыбзаводе. Он сидел в своей конторке, что-то писал и со звонкими щелчками отбрасывал круглые костяшки на огромных счетах. Шла подготовка к очередному рыболовецкому сезону.

– А, демократическая молодежь, пришли в гости, значит, – проговорил он, одновременно что-то записывая в толстенный замусоленный гроссбух. Он всегда так обращался к местной ребятне.

Мы покачивались у порога и вглядывались в туманное пространство конторки.

В ней можно было лишь с трудом что-нибудь разглядеть, потому что кругом стоял страшный табачный чад. Дымина висел такой, что казалось: сунь внутрь него рукавицу – она и будет лежать там, как на полке.

– Проходите, чего стоите, особого приглашения ждете? – И это было коронной фразой моего отца.

Мы несмело уселись за стол, положили руки на столешницу, покрытую старыми газетами, уперлись в него взглядами. А он на нас не обращал никакого внимания, он впивался глазами в очередную костяшку счетов, потом хватал ее тремя пальцами, закатывал глаза, как будто переваривал что-то в голове, а затем, словно решившись на какой-то сильный поступок, резко и уверенно отбрасывал костяшку в сторону. Поправив очки, он внимательно и как бы недоверчиво разглядывал полученный результат. И только после этого что-то записывал в своем гроссбухе.