Павел Кренев – Добрые люди (страница 17)
Кое-где бежали и верещали по-весеннему ручейки, по берегам рек одевались в белый пух вербы.
Самцы-глухари все свое время проводили теперь около Клюквенного болота, на окраине которого размещался их ток – место любовных игрищ. Они улетали туда еще с вечера, ночевали там, а потом с утренних сумерек затягивали длинные песни.
Звуки этих песен, призывные и страстные, Пеструха слушала каждую зарю. Они волновали ее и манили, будоражили кровь, отнимали желание искать пищу. Она рвалась туда всем сердцем, всей сущностью проснувшейся в ней самки. Но при мысли о том, примут ли ее на току могучие красавцы петухи, понравится ли она кому-нибудь, ей становилось страшно. Она казалась себе нескладной и юной по сравнению с постоянно прихорашивающимися и важными старыми глухарками.
Лишь в апреле, когда лес от гомона птиц, от шума бегущей повсюду воды окончательно проснулся и гулко, по-весеннему, зазвенел, Пеструха решилась вылететь на свой первый в жизни и поэтому особо желанный для нее бал. Она полетела на ток, когда огромное красное солнце выкатило из-за горизонта круглый свой бок и позолотило верхушки высоких лиственниц.
Пеструха медленно и робко пропланировала вдоль окраины Клюквенного болота мимо токующих на деревьях петухов и села на вершину невысокой редкой сосенки. И произошло чудо!
Все самцы, увидавшие ее прилет, обернулись к ней и ликующе, скрипя от возбуждения когтями о толстые сучья, с еще большим азартом запели: «Тэке, тэке, тэк-тэке-тэка-тэка». «Кишшмя, кишшмя, кишшмя», – неслась над сырым лесом их волнующая песня.
Словно они говорили Пеструхе, нет, они упрашивали ее: «Выбирай! Выбирай! Выбирай!»
Она сидела ни жива ни мертва от нахлынувшего счастья. Ее признали! Один из петухов, снявшись вдруг с дерева, подлетел к другому и стал его прогонять. Они передрались. Они дрались из-за нее!
Да, это был ее бал! Первый в ее жизни бал! Ради нее сейчас задирали кверху свои бородатые головы петухи-красавцы и закатывали от страсти глаза.
Она остановила свой выбор на Глухаре, которого уже встречала раньше в Осиновой пади, очень похожем на погибшего Черныша. Он бродил по широкому толстому ответвлению сосны.
Выделяясь на фоне неба, освещенный первыми лучами восходящего солнца, сам он был удивительно красив: сероструйчатая шея его была увенчана черной головой с набухшими ярко-красными бровями, темно-коричневые крылья спадали вниз.
Заметив призывный взгляд самки, петух в волнении затряс головой и от прилива страсти начал слегка подпрыгивать, будто танцуя весенний танец счастья. Пеструха тоже негромко и радостно заквохтала. Сейчас, сейчас они спустятся с красавцем глухарем вниз…
Охотник подбирался к токующему глухарю. Прыжок, прыжок – стоп. Прыжок, прыжок – стоп. Ах, как азартно токует самец! Прелесть, а не самец. Руки у Охотника сжимают ружье и немного дрожат от напряжения и возбуждения. Прыжок, еще прыжок!
Глухарь токует как заведенный. Осталось уже немного, метров шестьдесят. Вот он и сам уже виден. Залитый выглянувшим солнцем, сидит на толстенном суку с вытянутой в песне головой и распущенным поднятым огромным черным хвостом. Ну, еще немного вперед…
В этот момент почти над головой Охотника начинает громко и тревожно квохтать глухарка.
Песня самца сразу обрывается, и он, сложив хвост и крылья, смотрит в сторону Охотника. Смолкает по сторонам и пение других петухов.
Охотник стоит теперь не защищенный, не укрытый деревьями, на виду у птиц.
Его заметили. Еще шаг – и глухари улетят. Охота испорчена. До глухаря, к которому он подкрадывался, смертельный заряд дроби не долетит. Далеко. Разве что самку…
Взгляд его обшаривает ветви стоящих поблизости деревьев и натыкается наконец на глухарку.
Та сидит всего в полутора десятках метров от него на небольшой сосенке. Ему даже кажется, что она вглядывается ему в лицо. Охотник медленно-медленно поднимает ружье…
Убитую наповал Пеструху он волочит за крыло до пригорка и бросает там на землю.
– Дрянь, – говорит он, – всю охоту испортила.
Потом Охотник долго сидит на кокорине и курит, равнодушно глядя на верхушки мокрых берез.
Это была последняя встреча Пеструхи с Охотником.
Радиогений Митя Автономов
Митя Автономов – парень немного странный. Какой-то он замедленный, что ли. Ходит вразвалочку-вперевалочку и все время по сторонам смотрит, будто выглядывает что-то нужное для себя. Видно, правда, что редко находит нужную вещь: это заметно по выражению его лица – всегда равнодушного, полусонного. Ходит Митя с такой вот физиономией и по деревенским улицам, где мало находится для него чего-то подходящего, и по окрестным задворкам, куда выбрасывают всякое барахло.
Но не мусор какой-нибудь собирает Митя, совсем даже нет. Словно у коршуна, выглядывающего с громадной высоты свою добычу, его глаз высматривает только ему нужные вещички: вот кто-то выбросил куски разноцветных проводов, вот древний репродуктор, вот магнето от мотора валяется, вот фарфоровый изолятор, вполне еще пригодный, а там – мама родная! – совсем уж сокровище – вышедший из строя трофейный приемник. От такой долгожданной неслыханной удачи в глубине сонных глаз Мити Автономова загораются фиолетовые алчные огоньки, как у хищной росомахи, схватившей желанную дичь – жирного громадного тетерева. Он прижимает добычу к затрепетавшей под фуфайкой груди, с лица его вдруг слетает привычное равнодушие, он маленько приседает, быстро зыркает по сторонам своими маленькими глазками, нет ли рядом более крупного хищника, способного отнять у него добычу, выхватить ее прямо из-под носа, крепко прижимает ее и, семеня короткими, но быстрыми ножками, бежит домой, к пристройке повети, где в стародавнем чулане отец отвел ему угол для занятий «этой ерундой», как он именует сыновье увлечение. Отвел, конечно, не сам, а по железному и окончательному приговору своей жены, то есть Митиной мамы, Анны Кирилловны, женщины, смертельно уставшей от хлама, завалившего по прихоти сына весь дом.
Анна Кирилловна выдвинула ультиматум: или она, или «эти железячки»!
Ну какой уж тут выбор? Выбора не было, и Митя перенес все накопленное богатство в чулан.
Угол чулана теперь уже бесповоротно превращен Митей в громадную обитель металлического, резинового и пластмассового хлама. Но это с точки зрения дилетантского, бестолкового подхода. А с Митиной позиции – это целое богатство, у которого нет и не может быть материальной цены. Это богатство бесценно.
Представляет оно собой мотки и клубки выброшенных из домов разнокалиберных проводов всех цветов самой нежнейшей радуги, самых разных размеров и формы магниты, трансформаторы, конденсаторы, всякие там реле; раскуроченные, но все же бесконечно дорогие для Мити патефоны, транзисторные приемники; разных мастей розетки-выключатели, тумблеры; сломанные часы… Все это хозяйство уложено в коробки и коробочки, ящики и старые чемоданы.
И самое удивительное – это то, что Митя Автономов знает, где и что лежит.
Он преображается, когда садится перед своим сокровищем на притащенную откуда-то разъезжающуюся в разные стороны табуретку Он ласково жмурится, словно добреет и оттаивает наконец душой после школьной тягомотины, лицо начинает светиться, и в сонных доселе глазах зажигается смысл. Митя, словно драгоценные реликвии, словно бриллианты, золото и платину, перебирает и долго разглядывает свои проводочки и железячки, штучку за штучкой, болтик за гаечкой. И чувствует себя пиратом, скрывающим от людей в потаенном месте несметные свои богатства.
Митя Автономов отрешен от ненужного, бесполезного и не очень-то доброжелательного к нему мира. Люди не понимают его увлечения и за глаза посмеиваются над ним, считают чудаком.
«Да и ладно, пусть считают», – думает по этому поводу он. Люди вообще мало чем интересуются. Например, даже толком не знают, что такое электричество, откуда берется молния, откуда гром. А он в этом разбирается с начальных классов. Даже мало кто знает, что физика – это наука о природных законах и явлениях. А он знает это чуть ли не с рождения.
Учится он в восьмом классе, но учится совсем для меня непонятно как. Ни разу не видел я, чтобы он, допустим, делал уроки. Поэтому Митя – крепкий стопроцентный троечник. Школа его не интересует вообще. Митя нравится мне своей необычностью, отрешенностью от мира, самозабвенностью в своем увлечении.
Еще он любит мать, отца и свою домашнюю собаку, сибирскую лайку, по кличке Гром.
Всем своим сонливо-равнодушным видом и наплевательским отношением к окружающему миру Гром напоминает своего хозяина, Митю Автономова. И никого он столь подчеркнуто радушно не приветствует, как его. Когда Митя заходит в калитку, молодой этот кобель, преисполненный радости от встречи, с очевидным трудом отдирает сонное туловище от деревянного настила, с опущенной головой, с подобием собачьей улыбки кое-как становится перед ним на растопыренные в стороны лапы, чтобы, наверно, не упасть спросонок, и два раза машет хвостом. Ровно два раза. На большее у него не хватает ни сил, ни желания. Митя треплет ему загривок и заходит в дом, а собаку начинает клонить в сторону.
И вот наконец Гром заваливается набок и падает на настил, крепко стукнув костями о толстые доски. И мгновенно засыпает снова, будто и не просыпался вовсе.