Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 26)

— Ой, ма, я тебя умоляю… Ладно, спрошу по-иному. Как часто он тебя ебёт? — вконец распущенная девчонка просто и естественно употребила вконец неприличное слово.

— Бяшка!.. — окончательно рассердилась Варвара.

— Мама, не надо злиться на меня. А надо просто подумать, холодно и спокойно — достаточно ли, когда муж ебёт лишь раз в неделю?

— Ой, ну и дурочка же ты, Бяшка! — захохотала Варвара. — Да ведь мы с Иваном уж двадцать два года живём! За такое-то время многие мужья и смотреть на жён без отвращения не могут. Приелось ему, обычное дело.

— Неправда. Любит он тебя.

— Да знаю, что любит, а вот приелась. Тем паче не девушка-бутончик я уже, на каких мужики без ума западают. Взрослая уже тётка, не молодка даже, под сорок годков.

Женщина вздохнула.

— Так уж устроены мужики, Бяша… здесь, на Земле, по крайней мере.

Теперь девочка облизывалась часто-часто — едва высовывающийся наружу кончик языка так и сновал меж губ.

— Дурочка, говоришь… Вон Илюшку в детстве в чуме простудили, так у него и вовсе писун не торчит. И он доволен, не огорчается… Лёгкий он парень.

Пауза.

— Если ты поговоришь с папой… ну… хорошо поговоришь… я попробую вам помочь. Обоим. Вон с Аськой же всё получилось.

Теперь небесная пришелица смотрела пронзительно и мудро. Как настоящая богиня Огды.

— И если всё же случится так… что отловят злые люди чёрта, которого вы тут держите, отнимут у вас… вам с папой будет чем жить.

Варвара молча сползла с приступка, вставая на колени.

— Ну вот… — огорчение Бяшки было явно непритворным. — Ма, ежели и ты ещё заорёшь «Оооо! Огды!», я ну не знаю что сделаю! Водой холодной окачу, честное слово!

…

— … Чего-то не шибко идёт торговля у Корней Евстафьича, — Илюшка, ехавший на сей раз впереди, то и дело озирался.

— С чего ты решил?

— Сам гляди, Вана Ваныч. Уже совсем близко от фактории, а трава на тропе почти целая. Совсем мало ходят сюда.

Полежаев хмыкнул.

— К фактории не только с этой стороны подход есть.

— Э… с этой, с той… Сё равно мало ходят! Прошлый год вся тропа чёрная была, однако…

За зиму Илюшка окончательно усвоил сложную русскую речь, с падежами и склонениями-спряжениями, и теперь говорил на ломаном лишь когда хотел попридуриваться. Охчен в общем-то тоже мог говорить почти без запинки… вот только говорить он не любил, как и десять лет назад. Молчал больше.

На сей раз полежаевский караван вёз, помимо настрелянных за зиму шкурок, целых пять трёхлинеек, оставшихся от убиенных варнаков из банды Сеньки Когтя. К чему держать на маленькой заимке целый арсенал? Реализация излишков вполне могла сэкономить немало червонцев. Особенно если шкурки в цене опять упали, а патроны-винтовочки, напротив, выросли.

Тайга расступилась, открылся вид на факторию. Ворота торгового заведения были плотно закрыты, рядом не стояли ни олени, ни лошади. Железные решётки на окошках и полуприкрытые на одну створку ставни дополняли ощущение гостеприимства.

— Стой! Кто такие?! — совсем молодой, ещё ломкий голос донёсся из чердачного волокового окошка, и только тут Полежаев увидел торчащий из того окошка винтовочный ствол.

— Ой-ой… — Илюшка перекрестился.

Помедлив, Иван Иваныч выдвинулся вперёд, ощущая под ложечкой противный холодок.

— Что-то больно приветливо тут нынче встречают гостей, я погляжу. Здоров ли Корней Евстафьич?

— Петька! — раздался со двора голос купчины. — Полежаев это, Иван Иваныч. Отбой тревоге!

Ворота, заскрипев, приоткрылись на одну створку. Ой-ой… вот уж воистину ой-ой…

— Кто-то так шибко напугал тебя, Корней Евстафьич, — Полежаев спешился, въехав во двор, огляделся. Двор пока что носил все признаки обитаемости, однако трава, прежде почти дочиста выщипываемая оленями, ожидающими очередь на погрузку, уже понемногу смелела, крепла по закуткам и углам. — Как здоровье-то?

— Э… — купец поморщился. — Жив, уже неплохо по нынешним временам.

— Да что случилось?!

— Ты чего, там в своей берлоге совсем ни с кем не якшаешься?

— Ну зимой так оно, — признался Иван Иваныч. — Водки я не наливаю, чай тоже не особо, чего тунгусам у меня делать? Чалдоны-охотники до наших мест не добираются обыкновенно — сам знаешь, на чужой земле соболя бить… Ну а варнаков перехожих я в гости и не жду.

— Везёт тебе… — вздохнул купчина. — А я вот не могу про себя того сказать.

— Да ты объяснил бы толком, чего тут творится.

— Чего творится… Известно чего. Революция.

— Погоди… в прошлый раз ты говорил — революция…

— Та была ещё в феврале. А под конец года новая. В октябре, едрить её в дышло…

— О как… — Полежаев взялся теребить бороду. — И кто же теперь правит-властвует? Ещё одно временное правительство?

— То правительство, которое временное было, уже того… — Корней Евстафьич изобразил на пальцах виселицу. — А которое сейчас… ну, надеюсь, что временное оно. Одна на то и надежда. Большевики, блядский род! — купец изощрённо выругался.

— Кто такие?

— Жиды в основном, ну и прочая нерусь. Ну и русской сволоты понабрали, конечно… все варнаки с каторг, из тюрем, босота никчемная из щелей повылезала. Они, вишь, сразу поставили на босоту… — Корней Евстафьич выругался ещё более изощрённо. — «Кто был ничем, тот станет всем!» Да вот, полюбуйся, на газетку-то ихнюю! Вот тут, тут почитай!

Купец сунул гостю порядком измятый номер газеты.

— Пролетарии всех стран, соединяйтесь… — прочёл вслух Иван Иваныч. — Ну-ну… ладно хоть не совокупляйтесь… Чего у них там, в типографии, ни одного грамотного нету?

— Отчего так решил?

— Да вот же, — Иван Иваныч ткнул пальцем в текст.

— Это ты про «яти»? Нету нынче ятей. Отменены революционной властью.

— Да уж… — не нашёлся чего сказать Полежаев. — Стой-ка… ничего не пойму… что за дата?

— Хе… — осклабился купчина. — Календарь российский также отменён декретом ихнего правительства.

— Охренеть…

— Купцов, промышленников, дворян, офицеров новая власть плющит по-чёрному, — продолжил повествование хозяин фактории. — Имущество отнимают любое, какое понравится, безвозмездно. Чуть что — убивают как собак… Псы бешеные, адские твари! — на сей раз от брани почтенного купца порозовел бы любой варнак.

Корней Евстафьич помолчал.

— Кончается Расея, Иван Иваныч.

— Да ой! — Полежаев хмыкнул. — Тыщу лет стояла, каких только вражин не переварила…

— Тыщу стояла, да вот время вышло. Жидовскую сатанинскую власть не выдержит, верно тебе говорю. Высосут досуха.

Купчина сверкнул глазами.

— Одна надёжа, что в кровище ихней же утопят их. Вон, гляди-ка, по всей железке белочехи восстали, ну и наши олухи понемногу просыпаются.

Помолчали.

— А кто это у тебя на чердаке?

— А… — Корней Евстафьич вздохнул. — Петька это, двоюродный племяш супружницы моей. В кадетах ходил, в Новосибирске.

— Чего ж сюда забился? Шлёпнул кого?