Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 27)

Хозяин вновь тяжко вздохнул.

— Давай про то не будем.

— Ну не будем и не будем, — покладисто согласился Полежаев. — Ночевать-то пустишь в крепость свою?

— Тебя пущу, — ухмыльнулся купчина. — Пополню гарнизон!

…

— … Убил на месте, не скрою. Винтовки никому не нужны?! Должно, таки приболел ты, Корней Евстафьич.

— Мож и приболел, да не на голову, — возразил хозяин фактории.

— В прошлом году за винтари-то такие деньжищи ломили!

— То было в прошлом году. Нынче вся шелупонь с винтовочками бегает. Фронт-то рассыпался, солдатики оружье с собой и прихватили… на память. Нынче, Иван Иваныч, винтовки не знают как извести. Вот, полюбуйся!

Покопавшись под прилавком, купчина выложил грубо сработанный винтовочный обрез.

— Это чего такое? — Полежаев взял в руки, повертел изуродованный огрызок трёхлинейки.

— Отрез. Современное революционное оружье этого… как его… пролетариата.

— Тоже мне оружие. Собаку разве что во дворе пристрелить.

— Ну, за собак не скажу, а людишек из таких вот штучек стреляют только так. Наган, тем более пистоль, его ж не так легко добыть ещё… А тут приклад да ствол отпилил, подвесил под одёжиной, и ожидай клиента в подворотне.

— Ну ладно… — вздохнув, Полежаев принялся увязывать привезённые на продажу винтовочки обратно в тюк. — Не надо так не надо. Не мука, чай, не прогоркнут… Потом кому-нибудь да сгодятся.

— А ты как, Иван Иваныч, нашёл уже никель-то небесный? — внезапно переменил тему купчина.

— Ищем, — неопределённо хмыкнул Полежаев.

— А найдёшь, так большевикам предложишь выкупить или как? — Корней Евстафьич ухмылялся сейчас достаточно ехидно.

— До того дожить ещё надобно, — уклонился Иван Иваныч от ответа. — Давай баланс подобьём.

Купчина подался вперёд.

— Не валяй ты со мною дурня-то, Иван Иваныч. Клади золото и бери всё чего унесёшь. Я считать не буду.

— Вот так негоциант! — рассмеялся Полежаев.

— Да, да! Не смотри как на сумасшедшего. Завоз сорван почитай повсюду, большевики того гляди экспроприируют чего найдут. Даже с пушниной нынче морока началась… Хочу в Америку податься. В Сан-Франциско. По крайности пока большевиков не передавят.

…

— … Вот такие вот дела.

Закончив повествование, Полежаев замолк, сцепив пальцы кистей в замок и глядя на танцующие в печи языки пламени. Какие жилистые у Вани руки-то стали, отстранённо подумала Варвара. Уж давно не купеческие, самые что ни на есть мужицкие руки…

— Значит, злые люди окончательно победили добрых? — Бяшка, как обычно, расположившаяся сбоку так, чтобы не видно было огня (открытое пламя раздражало звёздную девочку, слепило тепловое зрение), даже перестала жевать вкусную ватрушку с творогом.

— Я бы не стал так упрощать, — хмыкнул Иван Иваныч. За последний год он как-то незаметно и окончательно перешёл на разговор с Бяшей как с равной. Умненькая девочка на глазах превращалась в мудрую богиню Огды. Малышка с копытцами осталась там, в невозвратном прошлом.

— Ну хорошо, пусть не победили пока окончательно, — не унималась Бяшка. — Но к тому идёт? Так может случиться?

Долгая пауза. Вот как правильно, не лукавя и не словоблудствуя, ответить на такой… гм… детский вопрос?

— Да, Бяша. Так может случиться, — неожиданно для себя признался бывший купец.

— И что потом? После того, как зло воцарится на этой земле?

Полежаев тяжко вздохнул.

— Не знаю. Такие вопросы требуют осмысления, Бяша. Ты спроси, что мы будем делать, когда кончится пшеница и ржица — вот тут я тебе отвечу легко.

— Ну, это я и сама знаю, — фыркнула девочка. — Это как раз не вопрос, папа. Будем кашу лопать из саморощенного ячменя, картошку… Вы также мясо и борщ, а я капусту и морковку сырьём. И ягоды. Да, ещё же молоко и сметана!

— Огды права, — Охчен невозмутимо скручивал толстую проволоку, прихваченную среди хлама в кладовке у Корнея Евстафьича. — С голоду не помрём никак, однако.

— Ну а раз не помрём, то айда в баньку да и спать, — улыбнулся Иван Иваныч. — Устал я чего-то с дороги. Две ночи в тайге от гнуса отмахиваться, да ночь с Корней Евстафьичем в шашки играть…

— Банька истоплена, добро пожаловать, — Варвара принялась убирать со стола. — Приостыла, правда, припозднились вы нынче…

— Охчен, Илюшка, веников свежих бы, пихтовых… не сообразило сломить по пути-то…

— Погоди, па, — Бяшка поднялась. — Пусть Охчен и Илюша отдохнут малость. Я хочу сама с тобой в баньку сходить.

Грозная богиня улыбнулась одними губами. Глаза же смотрели глубоко и пугающе.

— Давно ты не мыл свою дочуру?

…

— … н-не… не мешай… мне и так трудно… просто расслабься… и лежи…

Оставив последние потуги стесняться, Иван Иваныч закрыл глаза. Сейчас он лежал на полке в позе, неприличной даже для гулящей бабы. Однако любую попытку изменить похабную позу грозная богиня решительно пресекала.

— Б…больно… слушай…

— Тссс… потом… всё потом… — Бяшка, засунув длинный палец в папину задницу, осторожно мяла там что-то в глубине. Вторая рука вообще бесстыже держала папеньку за яйца. От Бяшкиных пальцев словно исходил какой-то незримый жар… не как от печки или утюга, а как от перца со скипидаром… нет… невозможно объяснить… Непонятный колдовской жар изнутри и грубо-зримый банный жар снаружи уже пронизывали Полежаева насквозь, где-то внутри, в утробе встречаясь, как две стены огня при лесном пожаре с противопалом, и он буквально ощущал, как в нём тает, плавится невидимый ледяной стержень… какой стержень? Откуда? неважно… потом… всё потом…

— Ну вот… — Бяшка вздохнула, — Вроде всё…

— Как… ты понимаешь, Бяша?

— Да ничего я не понимаю, — девочка чуть улыбнулась. — Я просто чувствую, что надо… как… как зверь.

Она рассматривала свои тонкие, длинные пальцы, заметно дрожавшие.

— Во… руки как трясутся…

Бяшка вдруг рассмеялась.

— Ну так… а кто тут обещал намыть как следует любимую дочуру?

…

Лиса была молода, сыта и вынослива. И к игре, затеянной грозной богиней Огды ради развлечения, относилась со всей серьёзностью. В тайге не играют. Вот шкуру снять, это могут запросто. А чего ещё можно ожидать от двуногого существа?

Рыжий хвост мелькал впереди средь бурелома, однако Бяшка не торопилась сокращать дистанцию. Поймать накоротке лису, молодую и здоровую, да притом страстно желающую спасти свою шкуру, трудновато даже ей, грозной Огды. Но вот долго такую скорость рыжая держать не сможет. Рано, рано догонять — пусть-ка зверь повымотается слегка…

Бяшка неслась, как неотвратимое возмездие, не глядя перемахивая через упавшие древесные стволы и с треском проскакивая навылет редкие кустики. Рыжий хвост между тем принялся метаться вправо-влево — похоже, лисица была уже в панике. Ну в самом деле, где это видано — двуногое, обычно бегающее чуть быстрее ежа, даже и не думает отставать!

Бяшка чуть улыбнулась на ходу, настолько очевидно читались нехитрые звериные мыслеобразы, которые звери по звериной природе своей неспособны облекать в слова. Ладно, надо заканчивать. Как раз ровное место без крупного валежника впереди. А то и впрямь рыжая затащит в болотину с перепугу…

Девочка резко ускорилась, двигаясь теперь гигантскими шагами-скачками — никакой лошади такое не под силу. Расстояние между ней и рыжим зверем стремительно сокращалось. Ещё миг, и Бяшка на бегу ухватила рыжий хвост, резко подбросила зверюху в воздух и перехватила уже за морду, пальцами будто стальной обечайкой сжав челюсти. Лиса сдавленно заскулила-застонала.

— Н-ну? Что? Страшно? А мышам, думаешь, не страшно? А зайцам, которых ты ловишь?

Лиса дышала тяжело, с надрывом — попробуй-ка после такой бешеной гонки отдышаться только через нос!

— Значит, их можно убивать, а тебя нельзя? М-м?

В глазах зверя и в мозгу читались смертная тоска и осознание неизбежного. Лисица даже не пыталась изворачиваться и отбиваться лапами, настолько дик и чудовищен был применённый странным двуногим охотничий приём.

— То-то! — назидательно произнесла Бяшка, отпуская несчастную жертву. — Иди и хорошенько подумай над своим поведением!