Павел Комарницкий – Найдёныш (страница 28)
Помилованная лиса от неожиданности присела на все четыре лапы, только что головой не затрясла от изумления. Опомнившись, ринулась в лес, едва не оставив хвост от усердия.
— Стой! — Бяшка протянула вслед зверю руку с растопыренными пальцами. — Вернись! Вернись, кому сказала?!
Странно, но приказ подействовал. Лиса остановилась и медленно, понуро побрела назад. В мозгу зверюхи теперь царила адская смесь страха и надежды. Раз сразу не убили, может, оно того… и не убьют?! Вот бежать пытаться бесполезно. Сейчас уже точно бесполезно…
Последние три аршина лисица проползла на брюхе, словно нашкодившая собака. Вздохнув, Бяшка присела и принялась гладить рыжую по голове.
— Ладно… я не сержусь. Ну чего с тебя взять? Хищник ты и есть хищник. Твоя судьба такая, зайцев и мышей сокращать. Пока они всю тайгу не объели…
Встав во весь рост, Бяша отряхнула ладони.
— Ладно, иди уже. Иди, покуда я не передумала!
На сей раз лиса не ринулась прочь опрометью — осторожно потрусила шаткой рысью, бочком-бочком, то и дело оглядываясь. Вдруг опять не отпустят?
Когда рыжая скрылась из виду, Бяшка несколько раз вдохнула полной грудью, пошевелила пальцами. Опять сработал приём, однако. Правда, лисе пришлось доказывать своё право повелевать грубо и зримо — очень уж хитрый, своенравный, недоверчивый зверь. Но тем не менее… Похоже, и впрямь есть в ней нечто от богини Огды?
Девочка мягко улыбнулась. Богиня Огды, это, конечно, здорово… Но насколько лучше звучит сказанное тёплым маминым голосом: «Бяша»…
…
— Ванька! Уй, дурень какой!
Юного тунгуса нелестная оценка его умственных способностей, однако, не смутила ни в малейшей мере. Усевшись голым задом в свежую коровью лепёшку, Иван Охченыч улыбался во весь рот и радостно щурил свои и без того раскосые глазёнки. Тепло, однако! Мягко!
Корова негромко, укоризненно замычала — ну чего ты, мол, взялась доить, так дои, а не головой верти по сторонам. Вдобавок во флигеле заревел младенец, трёхмесячную Варюшу тоже оставили дома, на попечении няньки. Вздохнув, Бяшка вновь принялась дёргать соски коровьего вымени. Ладно… если нравится сидеть в лепёшке, пусть сидит покуда, главное, чтобы больше не лез никуда. И Варюха подождёт. Дойку прерывать последнее дело… чуть-чуть ещё осталось…
Закончив доение, девочка отнесла ведро-подойник в дом, прикрыла чистой холстиной поверх эмалированной крышки и уже только потом вернулась во двор, заниматься подопечными. Вернулась вовремя — Иван Охченыч, наскучив сидеть в коровьей лепёшке, опрокинул пустое ведро и усердно старался в него залезть с головою, как котёнок в валенок, только измазанный голый зад торчал.
— Ух, вот я тебя! — Бяшка извлекла тунгусёнка из посудины, поставив возле здоровенной бадьи с водой, установленной на солнцепёке для согрева, принялась обмывать налипшее дерьмо. — Вань, а Вань! Ты чего такой глупый, а? Два года парню, книжки пора читать!
— Бяша-Огды! — отчётливо произнёс парень, не переставая радостно щуриться. — Молока хочу!
— Молока тебе? А в какашки больше не будешь садиться?
— Да!
— Ну, коли «да», другое дело. Сейчас, погоди, вот разберусь с Варюхой…
Оставив подмытого парня, Бяшка поспешила на рёв второй воспитуемой. Здесь, кстати, ничего катастрофического не случилось — малышка лежала в подвешенной на трёх шнурах к потолку деревянной люльке, выдолбленной из кедровой колоды и обожжённой изнутри чуть не дочерна, прикрытая шкурой для тепла, сучила ногами и ревела как-то неубедительно, эпизодически. При виде няньки, правда, рёв усилился — обратить на себя любовь и ласку никогда лишним не бывает. Откинув шкуру с колыбельки, Бяшка осмотрела и ощупала подопечную. Нет, животик не вздутый… Что касается обычного повода для младенческого беспокойства, то с этим проблем тут не могло быть вовсе, поскольку просверленная насквозь дырочка в углублении не позволяла моче добраться до нежной кожицы. Как описалась, тут же всё стечёт на пол. Настоящая народная мудрость таёжных жителей, не имеющих возможности каждый день стирать кучу пелёнок…
— Ну-ну-ну… соскучилась по маме… скоро, скоро мама придёт, покормит тебя…
Успокоившись, малышка затихла, и Бяша осторожно прикрыла колыбельку шкурой, оставив лишь отдушину для лица. Так… теперь каша…
Сегодня всё хозяйство заимки было на грозной богине Огды, поскольку прочие обитатели усердно орудовали серпами и косами на ячменном поле. И хотя каких-то полторы десятины жнитва не такая уж тяжкая страда для пятерых здоровых работников, уборку следовало закончить как можно скорее. Желательно уже завтра, поскольку местная погода в преддверии осени совершенно непредсказуема.
Трижды с поля прибегала Асикай, покормить младенца грудью и захватить перекус жнецам, позавчерашних зачерствевших шанег да молока. Горячее питание будет лишь вечером — та самая ячменная каша с маслом. Можно бы, конечно, набросать в чугунок покрошенной солонины, для пущей наваристости, но тогда блюдо станет несъедобным для одной из обитательниц заимки. Нет уж, кому невтерпёж без мяса, пускай жуют вприкуску, ломтиками…
Угли в печи рдели, излучая жар с такой силой, что приходилось прикрывать веки. Прижмурившись, Бяша пошуровала кочергой, поправила стоявший в малиново рдевшей россыпи чугунок ухватом. Да, а вот мама сейчас бы едва заметила, что угольки не остыли. Люди не видят тепловое излучение, то есть совсем и вообще. Даже такой силы, что уже кожей можно ощутить, глазами всё равно не видят. Не дано им…
Мысль, холодная и скользкая, как рыба, всплыла откуда-то из глубины подсознания. Чем ты занимаешься, грозная богиня Огды? Там, в сарае, стоит тайна. Возможно, там твоё спасение. Если та люлька способна подать сигнал… А ты что делаешь? Кашу варишь, коров доишь да лис по тайге гоняешь…
— Ванька! Ну куда ты всё лезешь, а? Ух, вот я тебя!..
Холодная и скользкая мысль, вильнув хвостом, испуганно ушла в глубину.
…
— … Думала, купчихой буду. Первой гильдии негоцианта супругой.
Варвара тихонько засмеялась — совсем тихонько, чтобы не нарушать ночной покой. За окном негромко стучал по кровле и стёклам нудный осенний дождик. Вот и снова осень…
— Ну так я ж всерьёз намеревался в люди-то выбиться, — Полежаев счёл уместным чуть-чуть обидеться. — Не врал же я тебе, как некоторые молодые прохвосты.
Женщина вздохнула, потёрлась щекой о мужнино плечо.
— Да это я вру, Ваня… купчихой, не купчихой… Ясное дело, за босяка бы меня папенька, царствие ему небесное, так запросто не отдал. Не в том дело…
Пауза.
— Полюбила я тебя, Ваня. И даже ежели бы наперёд знала, что всё так обернётся… всё равно бы пошла за тебя. Ты думаешь, «с милым рай и в шалаше» — это слова пустые? Нет, Ванечка… Тот, кто эту поговорочку придумал, он всё про нас, про баб знал.
Пауза.
— Непраздная я, Ваня.
— М? — Иван Иваныч даже привстал на локте. — Ошибки нет?
— Нет ошибки… Ой, ну ты что! Задавишь, медведь!
— Нет, погоди… — отпустив притиснутую супругу, Полежаев уже лихорадочно нашаривал ногами вязаные тапочки.
— Ты куда, Вань?
— Куда-куда… богине нашей Огды помолиться!
В покоях богини Огды было тихо, слабо пахло таёжными травами. Постель была небрежно застелена байковым одеялом — судя по той небрежности, богиня собиралась вернуться на ложе не так уж чтобы к утру, но и не через пяток минут. Во всяком случае, когда речь шла о походе в сортир, постель Бяшка не застилала вовсе… Помедлив, Полежаев двинулся в сени. Он уже знал, где нужно искать неспящую в ночи.
Угловой чулан был тёмен и пуст, с самого начала Иван Иваныч пресёк любые поползновения совать сюда посторонний хлам. В центре помещения стояла та самая колыбель. В глубине гигантской жемчужины, как и десять лет назад, мерцали огоньки, бежали огненные строчки — штуковина исправно реагировала на приближение живых существ. Рядом, одетая в меховую кацавейку и столь нелюбимые длинные штаны — в неотапливаемом помещении было по-осеннему промозгло — на табурете сидела Бяшка.
— Бяша… ты чего не спишь?
Она ответила не сразу.
— Я никак не могу вникнуть… смысл ускользает. Никак не могу…
Девочка подняла голову на длинной шее — у людей таковые бывают нечасто и носят прозвание «лебединых».
— Что-то ведь они хотят сообщить, эти строчки?
— Но зачем же ночью? Днём время будет…
— Днём время будет, покоя не будет. В этом деле ничто не должно отвлекать…
Она улыбнулась в темноте.
— Ты же хотел помолиться великой Огды? Молись и иди спать, па… я ещё посижу. Подумаю.
— Вовек мне на тебя молиться, Бяша, — совершенно искренне заявил Полежаев.
Девочка засмеялась почти беззвучно.
— Свои люди, сочтёмся. Ты вот что, папа… ты научи-ка меня метко стрелять.
…
Глава 8
Снег, уже сильно слежавшийся, готовый вот-вот растаять, был испещрён строчками звериных следов, как исчерканный лист бумаги. Следы были старые и не очень, и опытный глаз читал их, как раскрытую книгу. Вот мышковала лиса… а вот белка перебежала с сосны на кедр… а тут заяц, сторожко поводя длинными ушами, пропрыгал из тальника к молодым осинкам… ого! А это сохатый прошествовал, неторопливо и важно, глубоко впечатывая свои мощные копыта… оп-па… не повезло нынче сохатому — отпечатки волчьих лап тянутся вослед…
Тунгус-охотник вздохнул. Всё это не то, не то… Ему не сохатый, не волчьи драные шкуры — ему соболь нужен! А нет следов. Ну нигде нет, и хоть ты лопни. Весна на носу, снег вот-вот ручьями пойдёт, зверь линять начнёт — кому нужны такие шкуры? На что покупать чай? Водку на что покупать? Патроны, э?