Павел Гросс – ЧЕРНОБЫЛЬ. ЗОНА ОГРАБЛЕНИЯ (страница 3)

- Красиво говоришь, - сказал Коршунов с заднего сиденья. - Прямо как агитатор.

- А я и есть агитатор, - огрызнулся Верещагин. - Я вас всех сюда привел, я за вас отвечаю. Так что не нойте.

- Я не ною, - Коршунов откинулся на сиденье, сложил руки на груди. - Я просто думаю.

- О чем?

- О том, что обратной дороги нет. И что нам все теперь с этим жить.

- А вот это верно - дальше жить надо, - сказал Серебров. Пальцы его наконец успокоились и замерли. – Рано или поздно это всё утрясется.

- А если нет? А если нас убьет радиация? - тихо спросил Бессонов, не отрывая взгляда от окна.

Все замолчали. Даже Верещагин. Тишина в машине стала тяжелая - как свинцовое одеяло, в котором так нуждался в эти минуты развороченный реактор. Даже стало слышно, как шуршат шины по асфальту, как в моторном отсеке монотонно постукивает клапан и даже как Серебров сглатывает вязкую слюну.

- Не убьет, - сказал наконец Верещагин. – По крайней мере, не сразу, а, может, вообще не убьет. А если и убьет - наши хоть что-то получат. Не за так мы тут горбатились все эти годы.

- Мы не заработали эти деньги, - поправил Иван.

Верещагин повернул к нему голову и в свете фар встречной машины его лицо стало резким, угловатым, как у какого-нибудь мрачного персонажа со старых гравюр.

- Строго говоря, нас бы к реактору не подпустили. Туда отправили особый контингент, ты сам это знаешь. А свою работу мы делали честно не один год - вот за нее должны платить по-честному. Как, собственно, пацанам с крыши четвертого. Сказали бы, и мы все туда полезли. Но вот получилось иначе. И никто из нас в этом не виноват.

- А если государство не платит? - спросил Серебров.

- Значит, мы платим сами себе. - Верещагин похлопал рукой по рулю.

«Жигуль» мчался на Восток. Лес вскоре закончился, начались поля - бескрайние, уходящие до самого горизонта, где небо сливалось с землей в молочной дымке. По обочинам молчаливо глазели оконцами маленькие домики, кряхтели покосившиеся заборы и болезненно охали остовы сельскохозяйственной техники, брошенные здесь еще при царе Горохе. Жизнь в этих краях текла неторопливо – видимо потому, что местные еще не знали, что где-то на Западе мир перевернулся и встал с ног на голову.

- Как мы их поделим? - спросил Коршунов, нарушив затянувшееся молчание.

- Нормально поделим, - ответил Верещагин. - У меня есть схрон в лесу под Торжком. Там старый бункер еще с войны. Никто не найдет. Вернемся домой, пройдет хотя бы пол года - начнем брать понемногу, чтобы не светиться.

- А если кто-то проболтается? Спьяну или еще как... - Серебров покосился на Бессонова.

- Я точно не проболтаюсь, - сказал Бессонов, даже не повернув головы. - У меня язык, если что, всегда за зубами.

- И у меня, - добавил Коршунов. - Я могила.

- Все вы могилы, - усмехнулся Верещагин. - До первой пьянки. Поэтому денег сразу никто не получит. Я буду их хранить и выдавать по всеобщему согласованию.

- А если ты того? - спросил Иван.

- Чего того? – не понял прапорщик.

- Умрешь...

- Да иди ты нахер, придурок! Не дождетесь!

Глава 4

Вопрос повис в воздухе, как граната с выдернутой чекой.

- Да хорош обижаться, - опомнился Иван, - но если и, правда, с тобой что-то произойдет?

- Если я умру... - медленно сказал Верещагин, - тогда деньги достанутся всем вам поровну. Но только после того, как моя дочка получит свою долю.

- А твоя дочка одна будет знать, где находится схрон? - спросил Коршунов.

- Ты дурак или где?

- Нет, ну, я серьезно!

Верещагин почесал в затылке.

- Там, на крыше, пока вы спали и даже не догадывались об аварии на АЭС, я все продумал - у меня всё расписано. А к схрону мы едем вместе. С чего ты взял, что только она будет знать?

- Диктатор, - буркнул Серебров.

- Не диктатор, а самый старший из всех присутствующих. Я вас туда приведу, я оттуда и выведу. - Верещагин утопил педаль газ в пол и машина рванула вперед. – Вы только представьте, что нам за сделанное ничего не будет!

Они снова замолчали. Каждый думал о своем. Мысли Ивана были заняты матерью и ее радостью от того, что он приедет. Купит ей новое пальто с натуральным воротником в «Березке» (ну, а что тут такого?), югославские сапоги фирмы «Костана» и, конечно, мраморной говядины, о которой она рассказывала, попробовав разок во время правления Хруща. А вот о том, что каждый раз, когда он будет тратить эти деньги и вспоминать эту ночь, думать совсем не хотелось. Может, потому что за оставшимся позади заревом над четвертым энергоблоком таились смерти очищавших крышу ребят, которых он лично знал?

- Верещагин, - сказал он.

- А?

- Ты не боишься, что мы теперь прокляты?

- В смысле?

- Ну, не знаю, как у Высоцкого в песне о карме.

- Мм-м, вообще тебя сейчас не понял...

- Кто верит в Магомеда, кто в Аллаха, кто в Иисуса! Ну!

- Так бы сразу и говорил. А то карма какая-то...

- И?

- Ваня, - устало сказал Верещагин. - Я атеист. В Припяти творился сущий ад. Мы в нем выжили. А выжившим всё прощается. Понимаешь? Абсолютно все. Хорошо, что наших семей там каким-то чудом не оказалось.

- Не всё, - тихо сказал Бессонов.

Все обернулись к нему. Он сидел и глядел в окно - на его щеке блестела слеза.

- Бессонов, ты чего? - спросил Коршунов.

- Ничего, - ответил он, не оборачиваясь. - Просто вспомнил. У меня там, в Припяти, знакомая девушка была - работала в универмаге. Мы с ней... ну, вы понимаете. А теперь я не знаю, жива ли она, эвакуировалась ли, да и вообще, что с ней теперь будет?

Верещагин махнул рукой. Иван закрыл глаза. В машине запахло бензином.

- Сколько нам еще ехать? - спросил Коршунов.

- Часа три до Чернигова, - ответил прапорщик. - А потом еще до Торжка. Дорога дальняя.

- А далеко твой бункер?

- Недалеко. Километров десять от города. В лесу. Я его еще прошлой осенью нашел, когда на охоту ездил.

- Один?

- Ага.

- И что, никому о нем не сказал?

- Не-а. - Верещагин усмехнулся. – Но зато вам теперь сказал.

- Похвально, - хмыкнул Коршунов.

- Не похвально, а накладно. - Верещагин достал сигарету, прикурил от зажигалки. - Если мы попадемся, всем будет плохо - и мне, и вам. Так что будем держать языки за зубами.

- Да уже говорили на этом счет. Сколько можно? – недовольно произнес Серебров.

Салон чуда отечественного автопрома вновь погрузился в тишину. Иван думал о том, что теперь все они связаны. Не только деньгами, но и зловещей тайной. И что эта связь отныне и навеки вечные прочнее стали и страшнее смерти. В Италии это называется омертой - кодексом молчания, чести и поведения, действующим среди организованной преступности, называемом там странным словом «Мафия».

- Ваня, - сказал Верещагин. - А ты чего молчишь?