Павел Гросс – ЧЕРНОБЫЛЬ. ЗОНА ОГРАБЛЕНИЯ (страница 5)
- Посмотрим.
Солнце наконец показалось из-за горизонта – багровое и какое-то геометрически-неправильное.
- Доедем до города - позвоню, - сказал Верещагин.
- Кому? - спросил Иван.
- Своим. Скажу, что жив-здоров. Волнуются же, как и ваши. Тоже им позвоните. Небось, извелись.
Верещагин шумно выдохнул табачный дым.
- Мы им нужны живые. Мертвые никому не нужны. Ваня, - жигуль в этот момент въехал на трассу «Киев-Москва».
- Что?
- Ты прости меня, если что.
- Ты о чем?
- Короче, прости, что втянул тебя. Да и вы, ребята, тоже. Так говорю, на всякий случай.
Иван посмотрел на него - Солнце осветило старое, усталое, но не злое лицо прапорщика.
- Позняк метаться, - ответил Иван. – Каждый из нас пошел на это сознательно.
- Ну, да, поочередно сказали остальные.
- Как скажите. Но я извинился перед вами.
Машина набирала скорость. В брезентовой сумке, лежали сто тридцать тысяч причин не жалеть о том, что уже было сделано, и сто тридцать тысяч причин жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
- Слушайте, - сказал Коршунов, когда машина въехала на мост, переброшенный через небольшую речушку. - Давайте договоримся: мы об этом никогда больше не вспоминаем. А, как вам идея?
- Я не против, - сказал Верещагин.
- Обоюдно, - сказал Иван.
- Хорошо, - эхом отозвались Серебров и Бессонов.
Пятеро мужчин ехали домой для того, чтобы в тихом Торжке начать новую жизнь и навсегда оставить тень прошлого в сердце погибшего реактора...
Глава 6
1987 год. Торжок.
Древний, тихий, провинциальный город, стоящий на берегу Тверцы, представлял собой место, где время текло медленно, люди живут размеренно, почти по-деревенски, а главные события, происходящие здесь, не более чем субботние рынки, на которых обычно торгуют картошкой и солеными огурцами. Ну и еще воскресные службы в Борисоглебском монастыре - старухи в черных платках их особенно любят, обильно крестятся и отбивают поклоны перед местным батюшкой почти до самой земли. Впрочем, случаются в Торжке еще и редкие приезды туристических групп. Тут уже в ход идут фотографирование того самого любимого старухами храма - эти уезжают так же внезапно, как и появляются. Ничего удивительного, ибо смотреть в этом городке больше-то и нечего...
***
Торжок не любил суеты, громких слов и громких людей. Он любил покой, размеренность и предсказуемость. Но в тот день, когда Иван Ковалев сошел с поезда, покой этот дал тонкую, едва заметную, но глубокую трещину – почти такую же, как на льду перед ледоходом.
Вокзал встретил Ивана запахом угля, дешевых пирожков с ливером - тощих, с серой начинкой, которые вечно пекла тетя Клава в ларьке у выхода. Но это был дом и капитан, наконец, вернулся в него из настоящего ада.
Он стоял на перроне, щурился от уже почти майского, теплого, но все еще обманчиво-ласкового апрельского солнца и не узнавал себя. Видимо потому, что за десять минут до этого в мутном зеркале вагонного тамбура он увидел не себя, а отвратительного незнакомца – с лысиной в пол головы, серым, почти землистым лицом покойника и глубоко впавшими глазами, в которых застыла неестественная чернота.
Иван поднес руку к лицу и заметил мелкую дрожь, появившуюся еще в Припяти и не проходящую до сих пор. Казалось, что внутри капитана Ковалева завелся микроскопический, злой механизм, который тикает, тикает, тикает и остановить его не представляется невозможным.
- Сто двадцать рентген, - пробормотал он, глядя на карманный дозиметр, пристегнутый к нагрудному карману. Цифры на индикаторе выглядели пугающе. Дозиметр врал или не врал? Ковалев, если признаться, ничего уже не понимал.
Он поправил кепку - головной убор, который теперь носил, пряча под ним лысину, - и шагнул в город так, будто ступил на минное поле. Ну да, по сути, так оно и было...
***
Улица Советская встретила его привычной тишиной частных домиков с резными наличниками и палисадниками, где уже проклюнулись первые желтые, красные, полосатые, как флаги неизвестной державы тюльпаны. Старухи на лавочках были такие же, как в Припяти - знающие абсолютно всё про абсолютно всех. Они проводили ликвидатора цепкими, как рыболовные крючки взглядами. Бабки, как это заведено, уже все знали, а, быть может, только догадывались или просто чувствовали, что таким, как он, не место среди живых.
- Здравствуйте, Марья Ивановна, - сказал Иван, проходя мимо одной из них.
- Здравствуй, сынок, - ответила старуха. - С возвращением.
И добавила тихо, себе под нос, но так, что он услышал:
- Горе-то какое... молодой совсем... и ужо лысый...
Иван не обернулся, потому что за год после аварии на ЧАЭС привык к запахам, которых отродясь не было в нормальной природе, звукам, которых никогда в жизни не издавал ни один привычный человеку механизм. К тишине, на самом деле не являющейся тишиной, он тоже давно привык. А к тому, что люди смотрят на тебя как на мертвеца, тем более привык, потому что ты и есть на самом деле настоящий мертвец, до сих пор сохранивший способность передвигаться самостоятельно.
***
Дом, в котором он вырос, прятался за раскидистой кроной древнего дуба в конце улицы Ленина. Это была так называемая «Сталинка» - серая, обшарпанная, с высокими потолками и толстыми стенами, помнящими войну, эвакуацию и голод. Здесь до сих пор пахло мамиными пирогами, но к их аромату давным-давно прибавились неприятные оттенки лекарств.
Иван поднялся на второй этаж. Дверь была приоткрыта - наверное, его ждали. Он просто толкнул ее от себя и прошел в квартиру. В прихожей было темно. Пахло нафталином. Из кухни доносились звон посуды, шуршание и негромкое пение. Мама! Она, когда готовила, всегда пела старые романсы, которые никто уже толком-то и не помнил - кроме нее, конечно.
- Мам, - позвал он.
Звук посуды оборвался. На секунду в квартире повисла напряженная тишина. Затем послышались быстрые шаги, скрип половиц - и она появилась в дверях. Маленькая, седая, в стареньком, застиранном до дыр, но аккуратно-выглаженном халате.
- Сынок... - прошептала она. - Господи, сынок... Живой ли ты, ответить, или мне ты просто мерещишься?
- Живой, мам. - Он шагнул к ней, нежно обнял, тотчас почувствовав, хрупкость ее плеч и биение испуганного сердца. - Живой.
Она тихо и беззвучно заплакала.
- А волосы?!.. - удивилась она, отстранившись и разглядывая его лицо, лысину и серую кожу. - Волосы-то твои, сыночек, где?
- Да вот потерял, но они вылезут, мам. – Иван натянуто улыбнулся. – Так мне врачи сказали.
Она не поверила - он знал, что так и будет, но врать приходилось едва ли не на бегу. Почему? Да потому что правда была страшнее лжи – она пряталась в дозиметре и черноте глаз, которую, как не старайся, невозможно было скрыть. Правда была в том, что он медленно, незаметно, но верно умирал подобно свече с жухлым фитилем.
***
Вечером они сидели на кухне. Мать налила в граненые стаканы с подстаканниками крепкий черный чай. Поставила на стол вазочку с густым, кислым смородиновым вареньем и пироги, которые он любил с детства - с капустой, яблоками и мясом.
Глава 7
- Ты чего это тут воду разводишь? - спросил Иван.
- Кот, - всхлипнул мальчишка.
- Какой кот?
- Кот залез на крышу, а я не могу его снять.
Иван поднял голову. На самом краю крыши трансформаторной будки сидел рыжий кот и смотрел вниз испуганными глазами.
- Слезай! - крикнул Иван.
Усатый громко мяукнул, но с места даже не сдвинулся.
- Ладно, - вздохнул Иван. - Сейчас.
Он подошел к будке, ухватился обеими руками за приваренные к крыше скобы и подтянулся, благо силы еще позволяли. Еще немного, еще чуть-чуть и... Но, видать, мироздание сегодня дало маху – Иванова рука стала скользить по ржавому металлу, он повис на злополучных скобах, как вялая сосиска, а потом сорвался с них и ударился коленом о бетонный блок, торчащий из земли у основания трансформаторной будки. Боль мгновенно пронзила все его тело - острая, колючая и подлая. Да что там... Ивана, как током ударило.
- Ай, ёшкин же кот! - воскликнул он.
В это мгновение, ликвидатор вдруг почувствовал нечто совершенно необъяснимое. Нет, не боль! Внутри его тела - глубоко, в области солнечного сплетения – как будто приоткрылась небольшая дверца. И оттуда наружу потоком хлынуло... как из печки, открытой настежь в банный день, обжигающее тепло.
Кот мяукнул, сиганул вниз, молнией пробежал по ноге Ивана и удрал. Мальчишка глянул на помощника, схватившегося рукой за разбитое колено, покрутил указательным пальцем у виска и побежал за скрывшейся вдали полосатой шантрапой.
Иван остался сидеть у трансформаторной будки, глядя на руку, которой ударился о злополучный бетонный блок. Он закатал брючину и обомлел - кровь из разбитого колена уже не текла, а довольно-таки немаленькая рана затягивалась прямо на глазах. Иван четко понимал, что так не бывает, но реальность кричала об обратном, потому что секунд за двадцать рана полностью... зажила...