Павел Гросс – ЧЕРНОБЫЛЬ. ЗОНА ОГРАБЛЕНИЯ (страница 2)

- А если нас это... поймают? - спросил Ковалев. Голос у него сел и стал хриплым - почти как у Верещагина. - Ты об этом подумал?

- Кто поймает? - Верещагин усмехнулся. Стоит отметить, что усмешка эта была совсем безрадостная. - Здесь уже никого не поймают. Сейчас начнется эвакуация... суматоха... паника... беготня... Никому не будет дела до какой-то там сберкассы. Я такое видел в Афгане – когда духи расхерачивают какую-нибудь нашу базу. Так вот, завтра здесь будет так же и этот чудесный город превратится в призрака.

- Вот это и фантазии у тебя...

- Мертвым он станет, зуб даю. Никто сюда не сунется - ни милиция, ни военные. Все будут думать о себе, о своих семьях, о радиации.

- А мы?

- А мы будем уже далеко.

- А деньги? Как с ними через блок-посты пройти-проехать? Расставят же наверняка вокруг города.

- Не ссы, мы их спрячем. У меня есть место. Надежное. В лесу - в старом бункере, который тут сохранился еще с войны. Там и спрячем бабки. А когда вернемся спустя какое-то время – спокойно заберем. Не все сразу, по чуть-чуть. Чтобы не светиться.

- Гляжу, ты уже все продумал, - сказал Ковалев. Это был не вопрос, а констатация факта.

- Да. - прапорщик кивнул. - Осталось только рискнуть.

- А если за нами следят? Если у кого-то есть приказ расстреливать мародером на месте без суда и следствия? Если...

- Ваня, - перебил Верещагин, положив руку ему на плечо тяжелую руку. – Считай, здесь уже нет никого. Понимаешь? Никого. Мы одни. Нас бросили. Нас использовали и бросили, как ненужный инструмент. Я это знаю. Я на войне был.

***

Иван смотрел на зарево. Мысли путались, перебивали друг друга, как пьяные в очереди за водкой. В голове было пусто и так страшно, что хотелось выблевать смурные мысли и прийти к выводу, что это сон. Он вспомнил мать - маленькую, седую, в старом, застиранном до дыр, но аккуратном халате, который она носила лет пятнадцать.

Мать ждала его в Торжке. Писала письма каждую неделю аккуратным старушечьим почерком, в которых не обронила ни единого слова о болезнях. Он перечитывал ее письма по ночам - при свете фонарика, под одеялом, чтобы соседи по комнате не видели, как он плачет. К слову - мать не знала, что в Припяти каждое утро Ивана начинается с солдатской молитвы:

- Господи, дай мне дожить до вечера.

И каждый вечер:

- Господи, дай мне дожить до утра.

Мать не знала, что ее сын ходит по краю. Впрочем... И не должна была знать об этом...

Он вспомнил Таню Заболотную - девушку, с которой познакомился год назад, когда приезжал в отпуск. Она работала в библиотеке, носила очки в тонкой оправе и смеялась так, что у него сердце замирало.

«Как колокольчик смеялась, - думал он тогда. Как маленький серебряный колокольчик»

Они гуляли по набережной, ели мороженое, целовались на скамейках под старыми липами. Она пахла яблоками и книгами с оттенком особой библиотечной пыли, которая бывает только в старых книгохранилищах. Он обещал вернуться - она ждала и писала письма в Припять, конечно, реже, чем мать, но каждое ее послание для Ивана было как глоток свежего воздуха.

«Приезжай скорее, я соскучилась», - заканчивалось каждое ее письмо из Торжка.

***

- Ваня, - голос Верещагина вырвал его из воспоминаний. - Ты со мной?

Иван посмотрел на прапорщика - тот стоял, выжидающе глядя на капитана, в глазах блестела сталь.

- Если мы это сделаем, - сказал Иван, - мы станем не героями, а ворами. Понимаешь? Ворами и мародерами. Такими же, как те, кто грабит брошенные дома после катастроф, катаклизмов и войн.

- А мы и так не герои, - ответил Верещагин. - Герои - это те, кто ближе к реактор лезет. Те, кто заслонку закрыл, кто кровью своей пламя сбивает прямо сейчас. Те, кто уже, наверное, умер или умирает там. А мы тут такие красивые на крыше стоим, смотрим на это дерьмо и рассуждаем.

- Ну, не деньги же тырить под шумок?

- А почему не деньги? Это же прекрасный шанс для нас обоих, Ваня! - Верещагин говорил тихо, но каждое слово врезалось в череп, как гвоздь в гробовую крышку. - Шанс выжить в этом паскудном миру. Не нам выжить, а нашим семьям. Шанс не дать своим родным умереть с голоду. Шанс, понимаешь? Единственный! У нас больше ничего нет - ни орденов, ни званий, ни благодарностей. За появилась прекрасная возможность. Или ты готов, чтобы твоя мать до конца жизни считала копейки, а твоя девушка вышла замуж за другого, потому что ты скоро превратишься в калеку, если... вообще останешься в живых? Ты как знаешь, а не готов к такому раскладу.

Иван закрыл глаза. В веках защипало - то ли от ветра, то ли от дыма.

- Когда начнем? - спросил он, открывая глаза.

- Сейчас, - Верещагин взглянул на старые командирские со светящимся циферблатом часы, - уже светает.

- А охрана?

Глава 3

- Я узнавал. Сторож, дед Пантелей, наверное, уже домой сбежал - своим поросятам и курам.

- А сигнализация?

- Нет ее от слова «совсем». Это тебе не Москва, Ваня. Припять - город хоть и молодой, но сигнализацией обеспечен только местный ювелирный - который в универмаге, да в военкомате. А сберкасса - так, мелочь.

- Откуда ты все это знаешь?

Верещагин усмехнулся:

- У меня очень много друзей. Они есть даже там, где и не надо бы их иметь.

Капитан почесал в затылке.

- Ладно, я с тобой.

- Отлично! Я знал, что ты не дурак.

- Ну, а если нас все-таки кто-нибудь увидит?

- Кто?

- Из соседних домов.

- Не увидят. - Верещагин был спокоен, как удав. - А если увидят - не вспомнят. Потому что через месяц здесь уже не будет ни одной живой души. Никто не захочет вспоминать то, что вот-вот начнется. И, тем более, никто не захочет сюда возвращаться. Даже мы с тобой.

Они спустились с крыши по стальной лестнице - неторопливо, ступенька за ступенькой, бесшумно прошли мимо спящих комнат, в которых храпели еще ничего незнающие сослуживцы.

***

Верещагин прихватил сумку с ремнем через плечо. В ней лежали две тяжелые, железные монтировки, завернутые в тряпку, чтобы не греметь. А еще два фонаря - основной и запасной, рабочие перчатки на пять пальцев, да еще какая-то мелочь.

***

Двигатель «Жигулей» заурчал, чихнул и заработал - надрывно так и очень неуверенно, почти как больной туберкулезом после долгого постельного режима. Верещагин выжал сцепление, воткнул первую, и машина, дернувшись, выкатилась со двора. Совсем скоро их квартал остался позади.

На проспекте в зеркале заднего вида было видно, как зарево над четвертым энергоблоком становится всё больше и больше, как оно расползается по небу.

Минут через пять (после остановки) на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к другу, сидели трое. Первого звали Лёхой Коршуновым, служившим вместе с ними старшиной. Ему было на тот момент под тридцать - коренастый, плотный, с бычьей шеей и руками, способными переломить кочергу. Второго с заднего сиденья Иван знал, как Генку Сереброва - сержанта из второго взвода, тощего, жилистого, с цепкими глазами и отчего-то вечно дрожащими пальцами. Третьим был Саша Бессонов - младший сержант, самый молодой, самый тихий, с лицом мальчика из провинциального городка и огромными, не по возрасту, темными кругами под глазами. Он всю дорогу молчал и просто смотрел в окно.

- Ну что, орлы? - спросил Верещагин, покосившись в зеркало заднего вида. - Домчимся - разберемся?

- Домчимся, - ответил Коршунов. Голос у него был низкий, рокочущий, как у кочегара. – Куда ж мы денемся с подводной лодки?

- И поделим? - спросил Серебров. Пальцы его продолжали нервно плясать на коленях.

- А то ж! - кивнул Верещагин. – Всё по-честному, все, конечно и бесповоротно, по-братски.

***

Они ехали по пустой трассе «Киев – Москва», превратившейся сейчас в асфальтовую ленту, уходящая в серую предрассветную дымку. С одной стороны находились покрытые молодой апрельской зеленью поля, с другой раскинулся темный, настороженный, как затаившийся зверь лес. Небо на Востоке тихонько светлело.

Иван сидел на переднем пассажирском месте, смотрел на дорогу и думал о матери, Тане и о том, что он никогда раньше ничего чужого не брал. Ничего! Даже в детстве, когда пацаны во дворе таскали яблоки из чужих садов, он стоял в стороне. Не потому, что боялся, а просто считал, что чужое не трогают. А теперь? Теперь... Ха-ха, как говорится, два раза - теперь он вез в багажнике сто тридцать тысяч рублей, принадлежавших кому угодно, но только не ему. Внутри у него было тошнотно и пусто - словно он проглотил нечто гнилое, а выплюнуть не может.

- Ваня, - сказал Верещагин, не поворачивая головы. - Не ссы. Мы всё правильно сделали.

- Правильно? - Иван усмехнулся. - Это ты называешь правильным?

- А что не так? Мы спасли эти деньги. Понимаешь? Спасли! Если бы они остались там - в этой долбанной сберкассе, то через месяц-другой их бы, в лучшем случае, разворовали, а по правилам сожгли и закопали пепел в землю. А так они пойдут на дело – семьям нашим, тем же детям. На жизнь.