Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 4)

— Пощады! — Кричали цзиньские воины. — Мы сдаёмся!

— Не убивай! — Страх и хаос царил в армии Цзинь. — У меня семья!

Один из цзиньских полководцев, закованный в великолепные латы, попытался организовать контратаку с горсткой верных «тевэй».

— За империю! За Сына Неба! — Закричал офицер, поднимая меч.

— Его встретила туча монгольских стрел. Он упал с коня, похожий на ежа, и был растоптан.

Произошедшее дальше, было уже не битвой, не сражением, а избиением, бойней, неконтролируемым побоищем. Сломленный, раздавленный дух армии Цзинь не смог противостоять этому стальному, сокрушительному и беспощадному тарану. Угэдэй приказал не оставлять никого, и приказ был выполнен с чудовищной эффективностью. Борохул на своём могучем коне носился по полю, как демон, направляя потоки своих воинов, отрезая пути к отступлению, дробил последние островки обороны.

Битва закончилась с последними лучами солнца, а Железные Врата, бывшие неприступной твердыней, теперь были лишь гигантской братской могилой, заполненной до краёв. Ручей на дне ущелья стал красным и вязким от крови. Угэдэй спустился с кургана и подошёл к Золотому Коню. Механизмы уже замолчали, пар рассеялся, только лёгкий дымок медленно поднимался из пастей. Исполин снова стал безмолвным, хотя и устрашающе прекрасным, словно статуя.

— Великий хан... механизмы... требуют проверки, так как в ходе работы произошёл перегрев... — Мастер Ли Сюань, чьи руки дрожали от усталости и напряжения, кланялся.

— Починишь. — равнодушно отрезал Угэдэй. Его взгляд скользнул по сияющим в сумерках золотым бокам идола. — Приказываю разобрать и спрятать. Пусть его внутренности останутся тайной для всех. Отныне он должен существовать только здесь. — Хан указал пальцем на свой висок.

— Да, великий хан. Сила мифа — в его непостижимости. — Кивнул старый инженер.

— Духи... довольны. Они насытились страхом... — Шаман Мунхэ осторожно приблизился к владыке, его глаза были остекленевшими.

— Хорошо. — согласился Угэдэй. — Им предстоит ещё много пиров. — Он обернулся к придворному летописцу, уже приготовившего кисть и свиток.

— Запиши! — Повелел хан, и его голос приобрёл официальные, веские нотки. — Когда чаша битвы переполнилась, и враг возомнил себя непоколебимым, само Вечное Синее Небо Тэнгри снизошло на поле брани. Дух предков наших, гневный и могучий, предстал перед очами неверных, и обратились они в бегство, сломленные волей небес.

— Как же быть с творением мастеров? — Осторожно спросил писец, кивнув на Коня.

— О чём ты говоришь? — Угэдэй посмотрел на него так, что у того похолодела спина. — Было видение или чудо, запомни это.

Пока рабы начинали страшную работу на поле, а воины делили трофеи, по монгольскому стану уже ползли, нарастая, шепот, о битве ставшей со временем легендой.

— Видал? Сам дух Чингиса в него вселился!

— Говорят, от одного его взгляда сердца леденеют!

— Пока у нашего хана есть благословение Тэнгри и этот... дух... нам ничто не страшно!

Железные Врата были не просто взяты — они были сметены, раздавлены, стерты в пыль и кровь, но важнее была победа, одержанная не в ущелье, а в умах. Победа в этом сражении была достигнута не только и не столько силой оружия, сколько силой рожденного в тот день мифа. Мифа о Золотом Трехглавом Коне Угэдэя, чья неземная, демоническая ярость решила исход великой битвы и на чьем ослепительном золотом блеске будет строиться легенда о непобедимости монгольских ханов на долгие, долгие годы вперед. Тайное оружие, о чем шептались в разных углах царства, будет побеждать армии, даже будучи спрятанным. Ведь самое острое лезвие это тот ужас, что живёт в сердцах людей, передаваемый шёпотом из поколения в поколение. Угэдэй, стоя у потухающего костра, в этот кровавый вечер, знал это лучше всех.

Глава 2. Молчаливые свидетели степей

Равнина к востоку от Чанчуня простиралась до самого горизонта — бескрайнее жёлто-зелёное море, где поля чередовались с перелесками из низкорослых берёз и редкими холмами, похожими на спины уснувших зверей. Здесь, в низине, защищённой от ветра невысокой грядой, поросшей полынью и диким шиповником, уже второй месяц работала международная археологическая экспедиция под руководством профессора Вэй Жэньцзе, известного специалиста по эпохе монгольских завоеваний.

Ландшафт вокруг был древним, почти библейским, словно время остановилось здесь несколько столетий назад. Трава выгорела до соломенного цвета, и только у ручья, что протекал в полукилометре к югу, зеленели островки осоки и камыша. Ручей этот, мелкий и мутный, питался от подземных ключей и даже в самый сильный зной не пересыхал, давая воду экспедиции и деревенским стадам.

Саму деревню местные называли «Саньцзявань» — «Три дома у залива». Поселение виднелось на востоке с полутора десятком серых глинобитных строений под черепичными крышами, почерневшими от времени и дождей, разбросались вдоль единственной улицы. Оттуда по утрам доносилось пение петухов, лай собак и иногда звуки старинной песни, напеваемой древней старухой, сидящей на завалинке.

Дорога от деревни к раскопу была разбита грузовиками и тракторами до состояния стиральной доски. В сухую погоду она поднимала тучи серой пыли, оседаемой на одежде, на оборудовании, на лице, скрипела на зубах и забивалась в каждую пору. В дождливую превращалась в месиво, здесь можно было передвигаться только в резиновых сапогах, да и то с трудом.

Июльское солнце стояло в зените, и воздух над раскопом дрожал, как студень. Термометр, прикреплённый к шесту у входа в главную палатку, показывал тридцать восемь градусов, но в самом раскопе, где земля была снята на глубину двух метров, казалось, что все сорок пять. Духота стояла невыносимая ,влажность, пришедшая с востока, с Японского моря, делала каждый вдох тяжёлым, словно пили кисель.

Над раскопом, кружась, парили коршуны — хищные птицы с широкими крыльями, высматривающие в траве мышей или ящериц. Их тени скользили по земле, добавляя пейзажу дикости. Где-то вдалеке застрекотал кузнечик, ему ответил другой, третий и вот уже весь воздух наполнился этим монотонным, усыпляющим стрекотом, сливающимся с жужжанием мух и шорохом ветра в сухой траве.

Иногда с юго-запада прилетал лёгкий ветерок, но он не приносил прохлады, только перемешивал горячий воздух, делая его ещё более душным. Тогда казалось, что стоишь у открытой печи. Рабочие, нанятые из соседней деревни, начинали свой день затемно в четыре утра, когда звёзды ещё не погасли, а над полями висел молочный туман. Они работали до девяти, потом делали перерыв на завтрак, затем снова выходили на раскоп и трудились до полудня, когда солнце становилось невыносимым.

Их было двенадцать, коренастые, загорелые до черноты мужчины в соломенных шляпах с широкими полями и хлопчатобумажных рубахах, давно потерявших первоначальный цвет и превратившихся в грязно-серые тряпки. На ногах у большинства были резиновые сапоги, несмотря на жару, потому что по утрам в раскопе стояла роса, и земля была скользкой. Кто-то работал босиком, закатав штаны до колен, но тогда ноги покрывались коркой засохшей глины, что трескалась при ходьбе и осыпалась мелкими чешуйками.

Они копали лениво, без прежнего энтузиазма третий месяц на одном месте, третья неделя без сколько-нибудь значимой находки. Только черепки, только кости животных, только бесполезный шлак. Археологи, конечно, объясняли, что «бесполезного» в науке не бывает, что каждый черепок может рассказать о быте и торговле, но крестьянам было это малоинтересно. Им платили за кубометры вынутой земли, и они хотели побыстрее закончить квадрат и получить расчёт.

Старший из них, дядька Чжоу, был известен всей экспедиции своей медлительностью и въедливостью. Лет шестидесяти, с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, с узкими, вечно прищуренными глазами, он то и дело сплёвывал сквозь зубы — привычка, приобретённая за долгие годы работы в поле. На правой руке у него не хватало двух пальцев — оттяпало ещё в молодости на лесоповале, но это не мешало ему держать лопату и даже работать быстрее многих молодых.

Он был местной легендой. Двадцать лет назад он работал с другой экспедицией, тогда нашли золотую пряжку скифского времени, и Чжоу получил премию, денег хватило, чтобы поставить новый дом. С тех пор археологи из разных городов наперебой приглашали его на раскопки. Он знал, как пахнет древний слой, как хрустит под лопатой материк, как отличить случайный камень от надгробной плиты.

— Начальник, — окликнул он профессора Вэя на ломаном путунхуа, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Обед скоро? Живот к спине прилип. Если не накормишь, я от голода прямо здесь упаду и завещаю своё тело науке. Пусть изучают, почему старики такие голодные.

— Работай, работай, — отмахнулся профессор, не поднимая головы от полевого дневника. — Сначала квадрат до материка. Накормлю, пальчики оближешь. У нас сегодня курица с рисом, я договорился.

— Ты так каждый день говоришь, — проворчал Чжоу, но лопату взял. — А вчера была капуста с рисом. Без мяса. Пальцы от такой еды не оближешь, а откусишь с досады. И где курица? Курица вчера была? Не было курицы.

— Будешь умничать и капусты не дам. — Сурово сказал Вэй, но в глазах его мелькнула усмешка. — Копай, старый ворчун. Может, найдём что-нибудь, тогда и курица, и свинина, и рисовое вино будут.