Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 5)

— Ой, не обманывай, начальник. — Чжоу сплюнул и вонзил лопату в землю. — Твоё «найдём» я уже третий год слушаю.

Рядом с профессором возился его аспирант, Чэнь Вэйминь — молодой человек двадцати пяти лет, щуплый, близорукий, с вечно растрёпанными волосами и родимым пятном на левой щеке. Очки на толстой оправе постоянно сползали на кончик носа, и Чэнь то и дело поправлял их тыльной стороной ладони, оставляя на стеклах грязные разводы.

Он уже третий год работал под началом Вэя, мечтал о докторской диссертации и планировал защитить по результатам этой экспедиции. Тема была многообещающей: «Экономические связи монгольских улусов по материалам раскопок в Северо-Восточном Китае». Для этого ему нужны были находки, хотя бы несколько бронзовых монет или фрагментов керамики с клеймами.

Чэнь работал самозабвенно, забывая о еде и сне, и сейчас, стоя по колено в глинистой земле, он осторожно выскребал кисточкой очередной слой, фиксируя каждый камешек, каждое пятнышко. Кисточка была самодельной — кусок мягкой проволоки с зажатым пучком верблюжьей шерсти. Её подарил Чэню старый монгольский археолог, и аспирант дорожил ею больше, чем дорогим фотоаппаратом.

— Профессор. — Позвал он, не оборачиваясь. — А вы верите, что мы что-то найдём? В этом квадрате? Или время зря тратим?

Вэй отложил дневник — толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, исписанную мелким, убористым почерком, потёр переносицу. Он носил очки с треснувшей дужкой, скрепленной изолентой, и вечно терял ручки. Его полевой дневник был заляпан глиной и кофейными пятнами, но при этом аккуратен, как нотная партитура.

— Верить, Чэнь — это для монахов в храме. Учёный должен надеяться. И работать. Если ты будешь верить в каждую яму, то разочаруешься. А если будешь работать, то рано или поздно удача улыбнётся. — Он помолчал, достал из кармана початую пачку сигарет, закурил, выпустил струю дыма в небо. — Мой учитель говорил: «Земля не отдаёт тайны тем, кто спешит. Она открывается терпеливым». Ты терпелив, Чэнь?

— Не знаю, честно ответил аспирант. — Иногда кажется, что нет.

— Вот и учись терпению. Оно приходит с опытом. И с мозолями.

— Удаче, видно, зуб на меня. — Вздохнул Чэнь, вытирая пот со лба. — Третья неделя, а я даже черепка нормального не нашёл. Одна дрянь.

— Не каркай. Удача не любит нытиков. Она выбирает тех, кто улыбается даже когда спина болит.

Чэнь попытался улыбнуться. Получилось криво, но профессор кивнул, принимая попытку.

Чжоу копал в дальнем углу квадрата, куда солнце заглядывало особенно жестоко. Здесь, у северной стенки раскопа, земля была сухой, твёрдой, как камень, приходилось сначала разбивать её киркой, а потом уже выбирать лопатой. Старик работал методично, размеренно: удар кирки, пауза, лопата, бросок земли в тачку. Удар, пауза, лопата, бросок.

Он уже хотел позвать напарника, молодого парня по имени Сяо Ван, чтобы сменил его, спина затекла, руки тряслись от усталости, когда лопата глухо звякнула, наткнувшись на преграду.

Звук был не таким, как от камня, глубже, металлический, с лёгкой вибрацией, что передалась в древко и отозвалась в запястье. Чжоу замер. За двадцать лет работы с археологами он привык различать эти звуки. Камень — это «тук». Корень — это «хруст». Пустота — это «бух». А металл — это «звяк».

Он опустился на колени, не обращая внимания на грязь, и начал разгребать землю руками. Пальцы нащупали что-то твёрдое, прохладное, с ровной поверхностью. Не камень. Не корень. Не кость.

— Начальник! — Голос его дрогнул, и в этом дрожании слышалось нечто такое, от чего все вокруг замерли. — Иди сюда. Быстро!

Чэнь прибежал первым, споткнулся о ведро, чуть не упал, уронил очки, поднял, придерживая их рукой. За ним, тяжело дыша, подоспел профессор Вэй, бросив дневник прямо на землю. Рабочие побросали лопаты, обступили место находки плотным кольцом, вытягивая шеи. Сяо Ван, напарник Чжоу, залез на тачку, чтобы лучше видеть.

— Отойдите! — Рявкнул Вэй, раздвигая толпу. — Дайте воздух! Чжоу, что там?

— Не знаю. — Старик присел на корточки, продолжая разгребать землю. Руки его слегка дрожали — не от страха, от волнения. — Металл. Старый. Очень старый. И большой.

— Сколько там? — спросил Вэй, опускаясь рядом на колени. — Видишь край?

— Ещё нет. Но, кажется, угол. Где-то здесь.

Они работали больше часа. Вэй лично руководил процессом, велел принести мелкие кисти, совки, пинцеты, набор стоматологических инструментов, используемых для тонкой расчистки. Землю убирали осторожно, миллиметр за миллиметром, боясь повредить то, что скрывалось под ней. Каждое движение, как у хирурга. Каждый комочек земли — под микроскоп.

Чжоу сидел на корточках, не вставая, и аккуратно выбирал грунт. Пот заливал глаза, но он не вытирал его, боялся смахнуть что-то важное. Чэнь стоял рядом с камерой и щёлкал каждый сантиметр, каждую фазу раскопок.

Из спрессованной, вековой земли постепенно проступал угол. Металлический угол. Зелёный, с бурыми подтёками, покрытый благородной патиной времени. Медь. Оковка. Значит, сундук.

— Это сундук. — Выдохнул Чэнь, и голос его сорвался от волнения, перейдя на фальцет. — Профессор, это же сундук! Настоящий, окованный медью!

— Вижу, — Вэй дышал часто и прерывисто, как бегун после стометровки. — Вижу, Вэйминь. Не мельтеши. Камера! Живо, с разных ракурсов! Снизу, сверху, крупным планом! Чжоу, осторожнее с левой стороны, там, кажется, ручка.

Чэнь метнулся в палатку, через секунду уже щёлкал затвором, перебегая с места на место, как военный корреспондент под обстрелом. Вэй тем временем приказал рабочим расширить раскоп, освободить сундук со всех сторон.

— Сяо Ван, иди с той стороны. Ли, ты с юга. Осторожно, не повредите! Там может быть что-то хрупкое. Лучше руками, без лопат.

Прошёл ещё час. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись, но никто не думал об отдыхе. Даже привыкшие ко всему крестьяне работали с необычным азартом — может быть, надеялись на премию, потому что чуяли нечто особенное.

Когда последний комок земли был счищен, перед ними предстал окованный медью ларец. Размером примерно с армейский вещмешок, но тяжелее — намного тяжелее, чем казался. На крышке — остатки замка, проржавевшего насквозь, и какие-то скобы, возможно, для ремней или верёвок.

— Вскрывать здесь или в палатке? — спросил Чэнь, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Он уже представлял, как будет писать статью, как поедет на конференцию, как его имя появится в журнале «Nature».

— Здесь, — Вэй оглянулся на рабочих, жавшихся поодаль, вытягивая шеи, и на группу студентов-практикантов из Пекинского университета, прибежавших на шум и теперь перешёптывались, указывая пальцами на сундук. — При свидетелях. Чтобы потом никаких разговоров. Чжоу, помоги.

Вдвоём с аспирантом они поддели крышку монтировкой. Металл жалобно скрипнул, замок хрустнул и поддался. Крышка медленно поднялась, открывая взглядам внутренность сундука.

Внутри, переложенные истлевшей тканью, рассыпавшейся в пыль при малейшем прикосновении, лежали пластины.

Ткань когда-то была, вероятно, шёлком — тёмно-красным, с золотыми нитями. Но время превратило её в бурую труху, что покрывала металлические предметы тонким налётом. Чэнь осторожно сдул пыль, и под ней засверкал странный, неземной блеск.

Пластины были странной формы — несимметричной, выгнутой, напоминающей то ли лепестки, то ли части какого-то замысловатого механизма. Ни одной прямой линии, ни одного прямого угла. Только плавные изгибы, словно кто-то вырезал их по лекалу, понятному лишь ему одному. Края были идеально ровными — не обрубленными, а именно отрезанными или отлитыми по форме, предполагавшей соединение с другими частями.

Пластины были разного размера — от ладони до двух сложенных ладоней. Их было около десятка. Они лежали в несколько слоёв, и под ними угадывалось ещё что-то — может быть, такие же пластины, может быть, что-то иное. Одна, самая крупная, имела отверстие в центре — не сквозное, а скорее углубление, будто для вставки.

Металл не поддавался мгновенной идентификации. Он отливал тусклым серебром, но не блестел — скорее, впитывал свет, делая его матовым, приглушённым. На солнце он не нагревался, оставаясь холодным, словно только что вынули из ледника. На ощупь пластины оказались неожиданно лёгкими — намного легче, чем выглядели, — и гладкими, как стекло.

— Что это? — прошептал Чэнь, протягивая руку, но не решаясь дотронуться.

— Я не знаю, — честно ответил Вэй. — Я никогда не видел ничего подобного.

Он осторожно взял одну пластину, поднёс к свету. Повертел так и этак. Под лучами солнца на её поверхности не было видно ни царапины, ни гравировки, ни клейма, ни следов молотка или зубила. Никаких следов обработки, кроме той, что придала ей эту странную, аэродинамическую форму.

— Профессор, — Чэнь вдруг побледнел, — посмотрите на край. Вот здесь. Видите?

Вэй поднёс пластину к глазам. На торце, едва заметная невооружённым глазом, проходила тончайшая линия — ровная, как по линейке, с микроскопическими зубчиками.

— Технологический шов, — выдохнул он. — Или место стыковки. Это не цельная деталь. Это часть чего-то большего.

— Но кто мог сделать такое в средневековье? — голос Чэня сел до шёпота. — Такую точность? Такую чистоту обработки?

— Не знаю, — Вэй положил пластину обратно. Он выпрямился, и тут все увидели, что старый профессор побледнел и его руки трясутся. — Чэнь, с этого момента никто не прикасается к находкам без моего разрешения. Ты понял? Никто. Даже я. Упакуйте всё в индивидуальные контейнеры. Мягкую обёртку — в несколько слоёв. Сегодня же свяжись с Пекином. Пусть присылают специалистов. И охрану.