Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 6)

— Думаете, может быть опасно? — спросил Чэнь, хотя сам уже знал ответ.

— Я думаю, — Вэй посмотрел на заходящее солнце, уже коснушееся горизонта и красило небо в багровые тона, напоминающие цвет запёкшейся крови, — что мы нашли то, что искать не собирались. И теперь не знаем, радоваться этому или бояться.

После заката раскопки затихли. Рабочие разошлись по палаткам, получив двойную порцию риса и обещание премии. Студенты, возбуждённые находкой, долго не могли уснуть, перешёптываясь и строя догадки. Кто-то говорил, что это остатки древнего музыкального инструмента, кто-то — что детали боевой колесницы, кто-то — что фрагменты неизвестного научного прибора.

Профессор Вэй велел усилить охрану. Вокруг палатки с артефактами выставили двух сторожей из местных — крепких парней, кто должен был сменять друг друга каждые четыре часа. Вэй понимал, что от них толку немного, если придут профессионалы, эти парни не помогут.

— Чэнь, — сказал он аспиранту, когда они остались вдвоём в командирской палатке, — я хочу, чтобы ты сегодня ночью тоже был там. Ты — учёный. Ты понимаешь ценность находки. И у тебя есть голова на плечах, а не только кулаки.

— Я согласен, — кивнул Чэнь, хотя внутри у него всё сжалось. — Но, профессор, вы действительно думаете, что кто-то может напасть?

— Вэйминь, — Вэй понизил голос, — я старый человек. Я повидал много экспедиций. И я знаю: когда находят нечто, чего не могут объяснить, всегда находятся те, кто хочет это нечто украсть. Не ради денег. Ради тайны.

— Кто это может быть? Местные бандиты? Китайская мафия?

— Может быть. А может, и не местные. — Вэй закурил очередную сигарету. — Ты слышал о кражах в Монголии? Несколько лет назад. Тоже странные металлические предметы.

— Нет, не слышал.

— Вот и я не слышал. Потому что о таких вещах не пишут в газетах. Но слухи ходят. Будь осторожен, Чэнь. Очень осторожен.

Чэнь вышел из палатки. Ночь была тёплой, душной, с низкими облаками, скрывшими звёзды. Вдали, за ручьём, ухал филин, и этот звук казался зловещим предзнаменованием. Аспирант поёжился, поправил очки и направился к палатке с артефактами.

Палатка с артефактами стояла в отдалении от остальных — так велел профессор Вэй, опасаясь случайного повреждения. Внутри было душно — брезент не пропускал воздух, а единственное окошко с москитной сеткой давало мало прохлады. Чэнь сидел у входа, положив на колени фонарик и старый армейский штык-нож, переданный ему Чжоу «на всякий случай». Рядом стояла кружка с холодным чаем и початая пачка галет.

Он попытался читать научный журнал, но строчки расплывались перед глазами. Мысли путались. Он думал о пластинах. О том, что они могут означать. О том, как изменится его жизнь после этой находки. Докторская защищена, место на кафедре обеспечено, а теперь ещё и мировая сенсация. Профессор Вэй, конечно, главный, но и его, Чэня, фамилия будет в отчётах. Может быть, даже в учебниках.

Вокруг стрекотали цикады — монотонно, усыпляюще. Где-то вдалеке залаяла собака. Потом стихла. Чэнь зевнул, потянулся, глотнул чаю. Чай был тёплым и горьким.

Вдруг ему показалось, что с задней стороны палатки кто-то возится. Шорох. Очень тихий, почти неслышный. Чэнь насторожился, прислушался. Цикады заливались по-прежнему, но шорох не повторялся. Показалось, решил он, наверное, это связано с усталостью или нервным напряжением. Он задремал незаметно для себя, голова откинулась назад, руки упали на колени, фонарик выскользнул из пальцев и тихо стукнулся о землю. Журнал выпал.

Проснулся он от того, что чья-то тяжёлая, грубая ладонь зажала ему рот, а другая рука прижала голову к земляному полу. Пахло потом, табаком и чем-то сладковатым, химическим.

— Не дёргайся, — прошептал голос с акцентом, Чэнь не мог определить, он был не китайским, не монгольским, каким-то странным, гортанным, с придыханием. — Лежи тихо, и жить будешь.

В палатке было темно, но Чэнь успел заметить тени — четверо, не меньше. Они уже орудовали у ящиков, сбрасывая пластины в мешки. Беззвучно, быстро, профессионально. В свете уличного фонаря, проникавшем через щель, блеснуло лезвие.

Чэнь рванулся. Инстинкт сработал быстрее разума.

— Сюда! Грабят! Помогите! — Он вцепился зубами в ладонь, услышал сдавленный мат, вывернулся и закричал:

— Отдай! Не смей! — Он вскочил, бросился к ближайшему, вцепился в ногу. Мелькнуло лицо — скуластое, с узкими глазами, с родинкой на щеке.

Удар пришёлся в бок, ощущение холода пришло мгновенно. Что-то острое, холодное вошло между рёбер, и мир вдруг стал мокрым, липким и очень далёким. Чэнь упал лицом в пыль, ещё успел увидеть, как мелькнула чья-то тень, как посыпались последние пластины в мешок, как грабители выскочили через разрез в задней стенке палатки и провалился в темноту. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вэйминь! Вэйминь, очнись! Скорая уже едет, держись! — Над ним склонилось перекошенное лицо профессора Вэя — осунувшееся, бледное, с красными от бессонницы глазами, с дрожащими губами.

Чэнь попытался улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса боли. Он повернул голову — палатка была перевёрнута вверх дном. Ящики разбиты, контейнеры разбросаны, ткань на задней стенке разорвана от пола до верха. Грабители, видимо, входили и с той стороны. Сундук стоял распахнутым и пустым. Все пластины, эти странные молчаливые свидетели давно ушедшей эпохи, исчезли.

— Профессор, — прохрипел Чэнь, чувствуя, как по боку течёт что-то тёплое и липкое, — я не уберёг... Простите...

— Молчи, дурак, — Вэй сжимал его руку, и по щекам старого учёного текли слёзы — он не вытирал их, не стыдился. — Молчи, главное — живи. Пластины — ерунда. Ты живи, слышишь?

Чэнь слышал. Но с каждой секундой слышал всё хуже. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая ехала по разбитой грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах. Кто-то из студентов бежал навстречу, размахивая фонариком.

Чэнь закрыл глаза. И под веками ему почему-то почудился трёхглавый конь, скачущий по степи, изрыгающий пламя и топчущий землю копытами. Конь был сделан из того же странного металла, что и пластины, и глаза его горели алым. Он хотел рассказать об этом профессору, но не успел.

— Держитесь, молодой человек! — кричал кто-то в белом халате, склоняясь над ним. — Дышите! Не отключайтесь!

Чэнь открыл глаза, над ним, кроме профессора и санитара, стояло ещё несколько человек — рабочие, студенты, все в одном бесформенном пятне. Он попытался что-то сказать, но язык не слушался. А потом скорая захлопнула дверцы, и свет погас.

***

Сомон Цэцэрлэг лежал в ста километрах к юго-западу от Улан-Батора, там, где бескрайняя монгольская степь постепенно сменяется пологими сопками, покрытыми ковылём и караганой. Место это было глухим, забытым Богом и людьми — до ближайшего города на грузовике трястись полдня, а до железной дороги и вовсе сутки.

Степь вокруг простиралась до самого горизонта — жёлто-бурая, выжженная июльским солнцем, с редкими пятнами зелёного там, где проходили ниточки ручьёв. Ветер гулял над ней свободно, ничем не сдерживаемый, и иногда казалось, что сама земля дышит этим ветром — глубоко, шумно, с присвистом.

Небо над степью было огромным — вдвое, втрое больше, чем над городом. Днём — густо-синим, почти чёрным у зенита, с редкими перистыми облаками, похожими на растянутую вату. К вечеру оно наливалось багрянцем, золотом и фиолетом — таким, что дух захватывало. Местные говорили: «Хан-Тенгри сам раскрашивает небо перед сном, чтобы мы помнили, как прекрасен мир».

Здесь, в этой степи, время текло иначе. Неспешно, тягуче, как топлёное масло. Люди здесь рождались, жили и умирали, не меняя привычек. Пасли скот, пили чай с молоком и солью, слушали, как поют горланы — так монголы называют дроф, — и верили, что земля помнит всё. Здесь каждый камень, каждый холм имел имя и историю. Говорили, что под одним из холмов спит древний воин, но может проснутся, когда степи снова понадобится защитник.

Именно здесь, на окраине сомона, стоял небольшой исторический музей — единственное каменное здание в округе, если не считать администрации и школы. Его построили ещё в семидесятые годы, когда советские специалисты помогали монголам развивать культуру. С тех пор здание не ремонтировали — только подбеливали стёкла и чистили крышу от снега зимой.

Музей знали лишь узкие специалисты — археологи, историки, краеведы, да редкие туристы, кто забредали в эти края в поисках аутентичной жизни. В путеводителях о нём не писали, в соцсетях не упоминали. Он стоял себе тихо, как старый пень, и хранил свои тайны.

Цэрэн — сторож этого музея — прожил в сомоне шестьдесят три года. Он родился здесь, в юрте, стоявшей на том самом месте, где сейчас располагалась его небольшая усадьба — два деревянных домика и загон для скота. В детстве он пас овец, потом служил в армии (в стройбате под Читой), потом работал шофёром, а когда здоровье подвело — устроился сторожем в музей. И проработал там двадцать лет.

За это время он изучил каждый экспонат, каждую пылинку на стекле, каждый скрип половиц. Знал, где что лежит, где какая витрина шатается, где какой замок заедает. Он открывал музей по утрам, раскладывал стулья для редких посетителей, протирал пыль с витрин и поливал цветы на подоконниках — единственные живые существа в этом царстве древностей.