Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 8)

— Что-то вроде того, — мужчина усмехнулся. — Спасибо за информацию. — Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

— Дедушка, ты сегодня один работаешь? — У двери остановился, бросил через плечо.

— Один, а что? — Сторож не понял зачем был задан этот вопрос.

— Ничего. — Мужчина вышел, и дверь захлопнулась.

Цэрэн постоял, глядя на закрытую дверь. Что-то в этом посетителе было не так. Слишком уверенный взгляд. Слишком правильные вопросы. И этот акцент… не русский, не китайский, не казахский. Какой-то другой.

Он подошёл к окну, выглянул — мужчина уже садился в чёрный джип с тонированными стёклами. Джип тронулся и уехал в сторону Улан-Батора.

— Странный, — пробормотал Цэрэн. — Очень странный.

День прошёл без происшествий. За весь день пришло ещё трое посетителей — школьная экскурсия из соседнего сомона (восемь девочек и два мальчика), да пара туристов из Германии, что забрели случайно. Цэрэн проводил экскурсию сам — директор уехал в Улан-Батор и оставил его за главного.

Он показывал кости динозавров, рассказывал про буддийские божества, а у стенда с пластинами задержался дольше обычного.

— Это самое загадочное в нашем музее, — сказал он школьникам, они слушали с открытыми ртами. — Никто не знает, что это такое. Учёные ломают голову уже десять лет.

— Может, это инопланетное? — спросил один мальчик, лет тринадцати, с острыми скулами и горящими глазами. Его звали Бат-Эрдэнэ, и он был самым любопытным в классе.

— Может быть, — улыбнулся Цэрэн. — А может, это наши предки были умнее, чем мы думаем. Может, они умели делать такие вещи, какие мы сейчас только изобретаем.

— А можно потрогать? — спросила девочка с косичками.

— Нельзя, — строго сказал старик. — Это музей. Смотреть глазами, а руками — нет.

После экскурсии он закрыл музей, как обычно, — проверил окна, двери, выключил свет. Но что-то его беспокоило. Какое-то смутное чувство, будто за ним следят. Будто в музее кто-то есть, кроме него.

Он выглянул в окно — на улице было пусто. Только ветер гонял пыль по дороге, да стая собак дралась на пустыре. Солнце уже садилось, окрашивая степь в багровые тона. Где-то вдали завыл волк — тоскливо, протяжно.

— Старею, — сказал он сам себе. — Мнительным становлюсь. Жена всегда говорила: ты, Цэрэн, как старый волк — всё чуешь, но уже не видишь.

Он уже собрался уходить, как вспомнил, что забыл проверить замок на запасном выходе. Вернулся, прошёл по тёмному коридору, включил свет в подсобке. Замок был в порядке. Он уже выключил свет и пошёл к выходу, когда ему показалось, что он слышит шорох — с той стороны, где стоял стенд с пластинами. Тихий, почти неслышный. Будто кто-то трогает стекло.

Цэрэн остановился, прислушался. Сердце забилось чаще. Он достал из кармана старенький фонарик — китайский, на батарейках, что вечно садились, и включил. Луч света выхватил из темноты угол зала. Пусто. Он прошёл в зал, посветил вокруг. Всё на месте. Витрины целы, экспонаты не тронуты. Никого.

— Показалось, — пробормотал он и вышел, заперев дверь на два замка. Но в душе остался холодок.

Дома его ждал внук — Тэнгис, двенадцать лет, смышлёный парень с вечно взлохмаченными волосами и огромными карими глазами. Он приехал на каникулы из Улан-Батора и сейчас сидел на кровати, играя в телефоне.

— Деда, ты чего так долго? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Работа, — Цэрэн снял дэли, повесил на гвоздь. — Ты ужинал?

— Да, мать прислала еду с соседкой. — Тэнгис наконец поднял глаза. — Деда, а правда, что в музее есть волшебные железки?

— Кто тебе сказал? — насторожился старик.

— Баатар говорит, они светятся по ночам.

— Баатар много чего говорит, он пьяный всегда. — Цэрэн сел на стул, взял чай. — Нет никаких волшебных железок. Есть старые, непонятные. Учёные не знают, что это. А волшебство — это сказки для детей.

— А я уже не ребёнок, — обиделся Тэнгис. — Мне двенадцать.

— Двенадцать — это ребёнок, — усмехнулся дед. — Вот когда тебе будет двадцать, тогда и поговорим.

Он налил внуку чаю, поставил перед ним тарелку с боорцогами — сам испёк накануне. Тэнгис отложил телефон, принялся жевать.

— Деда, а ты видел когда-нибудь привидений?

— В музее? Нет. — Цэрэн задумался. — А вот в степи — видел. Один раз. Шёл огонёк по курганам. Я спросил у шамана, он сказал: это духи предков проверяют, не забыли ли мы их.

— Страшно?

— Нет, — старик покачал головой. — Это не страшно. Страшно, когда забываешь.

После ужина Тэнгис уснул, а Цэрэн долго сидел у окна, глядя на степь. Луна взошла, полная, жёлтая, как монета. Звёзды мерцали ярко. Где-то там, за горизонтом, лежали древние курганы, где спали ханы.

«Спят и видят сны, — подумал Цэрэн. — А мы ходим по их земле и не знаем, что она живая».

Он лёг, но сон не шёл. Всё ворочался, ворочался, а в голове крутились пластины, их странный блеск, их холодный металл, их тайна. И тот посетитель — в чёрной кепке, с холодными глазами. Зачем он приходил? Что ему нужно? Около одиннадцати он не выдержал. Встал, оделся, взял фонарик и старый охотничий нож — на всякий случай, и пошёл обратно в музей.

Ночь была тёмной — луна спряталась за тучами, и только звёзды тускло мерцали где-то высоко-высоко. Ветер усилился, завывал в щелях, гнал по дороге сухие перекати-поле. Цэрэн шёл быстро, освещая себе путь фонариком. Ему казалось, что он слышит шаги за спиной, но оглядывался — никого.

Музей стоял тёмный, тихий. Входная дверь была заперта. Цэрэн обошёл здание, заглянул в окна — всё было на месте. Он уже хотел повернуть обратно, когда заметил, что одно окно — то, что выходило на запасной выход, — приоткрыто.

У него похолодело внутри. Он помнил, что закрывал это окно. Точно помнил — проверял дважды. Он достал нож, осторожно подошёл к окну, заглянул внутрь. В зале было темно, но в свете фонарика он увидел, что кто-то есть. Тень. Высокая, гибкая, двигается бесшумно, как кошка. Не одна. Двое, нет — трое. Они стояли у стенда с пластинами.

Цэрэн решил действовать. Он тихо открыл окно, влез внутрь, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то у горла, готовое выскочить. Нож в руке дрожал — не от страха, от ярости.

— Эй! — крикнул он в темноту, включая фонарик на полную мощность. — Кто здесь? Выходи!

Тени замерли. Потом одна из них резко развернулась и бросилась на него. Цэрэн успел заметить лицо — молодое, с острыми скулами, с холодными глазами. Тот самый посетитель! Он попытался выставить нож, но не успел. Тяжёлый удар обрушился на его затылок — мир взорвался искрами, нож выпал из руки, и он рухнул на пол, как подкошенный. В ушах звенело, перед глазами поплыли красные круги.

Последнее, что он услышал — звук стекла, словно кто-то разрезал алмазом. От тонкого, противного скрежета сводило зубы, а потом — наступила тишина. Очнулся он от холода, лежал на полу, уткнувшись лицом в пыльный линолеум. Голова раскалывалась, во рту был привкус крови — видимо, прикусил язык. С трудом он поднялся, держась за стену, и побрёл в зал. Сторож включил свет и ахнул.

Зал был разорён. Не весь — только та его часть, где стоял стенд с пластинами. Витрины разбиты, осколки стекла хрустели под ногами. Экспонаты разбросаны — наконечники стрел валялись на полу, керамика расколота. Но динозавры и статуэтки остались нетронутыми.

Цэрэн подошёл к стенду. Стекло было аккуратно вырезано — ровное отверстие, будто работали профессионалы. Края — гладкие, без сколов, идеально прямые. Так мог сделать только тот, кто знал, что делает, и имел хороший инструмент. Пластины исчезли. Все три. И тот странный узел — с форсунками и насосом.

Старик опустился на колени, провёл рукой по пустой витрине. Потом заплакал — негромко, по-стариковски, всхлипывая. Не от боли — от обиды. Двадцать лет работы, ни одной кражи. И вот на тебе.

— Зачем им это? — Бормотал он, вытирая слёзы рукавом. — Это же просто старые железки... К чему это варварство, к памяти наших предков? Что они, проклятые, ищут? Какая сила в этих железках?

Он сидел на полу, среди осколков, и не мог подняться. Голова кружилась, тошнило. Сквозь пелену он услышал, как хлопнула дверь — кто-то вошёл в музей.

— Цэрэн? — Это была Дулма. — Ты почему свет не выключил? Я шла мимо, вижу — окна светятся. — Она вошла в зал и замерла. — О боже... Цэрэн! Что случилось?! Ты в крови!

Она подбежала к нему, опустилась на колени.

— Грабители, — прошептал старик. — Украли... пластины... и узел...

— Я вызову полицию! — Дулма выбежала.

Полиция приехала через час. Молодой лейтенант, совсем мальчишка, с тонкими усиками и испуганными глазами, ходил по залу, записывал показания, задавал глупые вопросы.

— Ничего не заметили? Никого подозрительного не видели?

Цэрэн сидел на стуле, держась за голову, и вспоминал вчерашний день. Вспомнил того мужчину, заходившего в музей перед закрытием. Спрашивал про пластины, про узел. Лица не разглядеть — кепка низко, воротник поднят. Голос... голос странный — не монгол, не китаец, какой-то северный акцент.

— Был один, — сказал он. — Вчера днём. Спрашивал про пластины.

— Опишите.

— Не разглядел. Кепка низко, лицо в тени. Говорил... странно говорил. Будто русский, но с акцентом. Или казах. Я не знаю.

— Казах? — лейтенант насторожился. — Вы уверены?

— Не уверен. Может, туркмен. А может, таджик. Я в этих тонкостях не разбираюсь. Но холодный он был. Глаза — как лёд.