Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 3)

— Каан? — Темник уже ждал, готовый выполнить приказ, а его единственный глаз горел. — Каан?

— Пора выводить левое крыло. — По лицу Угэдэя прошла судорога. — Теперь они готовы получить настоящий удар. Добей их!

— Я выполню твою волю, Каан! — Пообещал темник.

— Борохул? — Голос Угэдэя был тихим, но отточенным, как лезвие. — Ты слышишь их крики?

— Слышу, Каан! — Подтвердил Борохул. — Это крик разбитых сердец!

— Хорошо, а теперь дай им услышать наш ответ. Выводи весь тумен. — Потребовал хан. — Не знай пощады и сотри их с лица земли.

— Слушаюсь! — Он развернулся к своему знаменосцу. — Поднять бунчук! Дать сигнал рогами! — Лицо Борохула исказилось в гримасе, похожей на улыбку.

— Слышите дрожь врага! — Борохул обнажил саблю, обращаясь к своим воинам. — Вы слышали приказ хана! Ни пощады, ни милости! За Чингиса! За Угэдэя!

— Смерть! Смерть! Смерть! — Ритмично повторяли солдаты и рёв, рогов-бурэ прорезал воздух.

Вместе с началом атаки левого крыла монгольской конницы, пришёл в движение трехглавый конь на вершине холма. Страх от возможной атаки исполина захватил всё цзиньское войско. Одна голова, с горящими, как тлеющие угли, алыми рубинами вместо глаз, смотрела на восток, в бескрайние, родные степи, откуда пришли их предки, туда, где спала их сила.

Другая, с глазами из холодных, бездонных сапфиров, взирала на запад, к еще не покоренным, лежащим во мраке землям, куда должна была прийти их власть. А центральная, самая крупная и свирепая, с огромными, пылающими изнутри карбункулами, чей кровавый свет был подобен взгляду самого демона, смотрела прямо, не мигая, в самую гущу вражеского строя, и ее бездушный, не моргающий взгляд был полон бездонного, абсолютного гнева.

Вражеский строй, до этого державшийся с железной, нечеловеческой дисциплиной, дрогнул. Не просто дрогнул, его пронзила, разорвала на части волна мистического, животного, всепоглощающего ужаса. Сначала по передним, самым стойким рядам пронесся недоуменный, испуганный шепот, быстро, как лесной пожар, переросший в крики, полные чистого, неконтролируемого отчаяния.

— Шэнь! Шэнь! — Бог! Бог! — Закричал кто-то, роняя оружие.

— Это дракон! — Трепетали голоса. — Они призвали золотого дракона! — Верещал другой, закрывая лицо руками.

— Спасайся кто может! — Раздался третий, и в его голосе слышались слезы.

Сверкающий огромный конь совершал плавные грациозные движения живого, дышащего существа — это была жуткая, механическая, пугающая своей неестественностью пародия на жизнь, вдохнутая в холодный, бездушный металл гением китайских инженеров и древними, шепчущими заклинания шаманов. Сначала, словно из самых недр этого золотого идола, раздалось громкое, прерывистое, шипение, похожее на дыхание, пробуждающегося от многовекового сна, гигантского дракона.

Из раздутых, искусно скульптурно вырезанных ноздрей всех трех голов с громким, свистящим звуком, словно выпускаемый пар из гигантского котла, вырвались густые, белые, обжигающие клубы пара, окутавшие холм призрачной, дымной, шевелящейся завесой. Вырвавшаяся из-за складок местности, сила на левом фланге, была не обычной конницей. Она представляла собой неудержимую лавину из десяти тысяч всадников, составлявших свежий, нетронутый резервный тумен. Их кони, отдохнувшие и горячие, неслись с такой яростью, что казалось, земля дрожит не от ударов Золотого Коня, а от этого топота.

Сквозь эту движущуюся, полупрозрачную дымку, колоссальная фигура Золотого Коня казалась еще более огромной, нереальной, вышедшей из древнего кошмара. Потом, с оглушительным, звенящим, металлическим лязгом, слышимым даже над оглушительным грохотом битвы, он ударил своим массивным, тоже отлитым из золота, копытом о камень вершины холма. Удар был такой чудовищной силы, что несколько мелких камней и комьев земли покатились вниз по склону, и многим на поле боя, и своим, и чужим, почудилось, что содрогнулась, задрожала сама земля, как перед землетрясением.

Солдаты, только что стоявшие насмерть, смотревшие в лицо гибели с холодным спокойствием, увидели перед собой не просто новое, пусть и страшное, оружие врага. Они увидели необъяснимое, сверхъестественное, явное проявление божественного гнева, саму карающую длань Вечного Синего Неба Тэнгри, обрушенную на них в образе трехглавого золотого демона. Их собственные жрецы и монахи, стоявшие в тылу, молились своим богам и предкам, приносили последние жертвы, но небеса молчали, оставались глухи к их мольбам. А бог монголов, их страшный и могущественный Тэнгри, явил себя во всей своей ужасающей, неоспоримой, сверхъестественной мощи. Это был крах не линии обороны, это был крах веры, крах духа.

Самое страшное, самое душераздирающее, леденящее кровь в жилах, зрелище было еще впереди. По невидимому сигналу, может, взмаху руки шамана, скрытые в складках местности и за телом чудища механики, отчаянно работавшие мехами и раскаленными докрасна горнами, привели в действие последний, самый зрелищный механизм. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки ревом, похожим на раскат грома в самый разгар бури, из тех же самых ноздрей, что лишь секунду назад изрыгали шипящий пар, вырвались три длинные, жадные струи живого, яростного, ревущего огня, смешанного с горючей, вонючей нефтью.

Пламя было ослепительно-желтым, с синими, призрачными прожилками на кончиках, оно било на несколько шагов вперед, не долетая до вражеских рядов, но в сгущающихся, багровых сумерках это было зрелище, способное свести с ума самого стойкого воина. Три головы одновременно, в унисон, изрыгали адское, очищающее пламя, и их золотые, неестественно пышные гривы.

Каждая отдельная прядь была соткана из тончайших, специально сплетенных позолоченных проволок, они яростно трепетали, вздымались и звенели, бряцая на ветру, создавая полную, абсолютную иллюзию яростного, живого, неконтролируемого бешенства. В этот момент Золотой Конь был подобен самому божеству войны, сошедшему с небес по зову Угэдэя, чтобы покарать неверных, ниспослать на них ужас и панику. Угэдэй из своего стана взирал на произведённый эффект и довольный кивал головой, так как результат превзошел все, даже самые смелые ожидания.

Воины Борохула неслись в почти зловещем молчании. Ни диких воплей, ни исступлённых кличей. Только свист ветра в стременах, лязг оружия и сокрушительный грохот десятков тысяч копыт. Это молчание было страшнее любого крика. На лицах всадников читалась не ярость, а холодная, профессиональная решимость мясников, пришедших выполнить работу. Темник вел в бой сам, его огромная сабля сверкала над головой.

— В копья! — Рявкнул Борохул, и его хриплый голос был похож на скрежет камней. — Клинком! Копытом! Дави! Руби! Ничего не оставляй!

Стальная, казавшаяся несокрушимой цзиньская стена дала трещину. Сначала одну, потом другую, потом десятки. Пики, еще недавно направленные грозным, смертоносным частоколом на врага, закачались, задергались в дрожащих руках и начали опускаться, падать на землю. В глазах воинов-ветеранов, видавших и смерть товарищей, и кровь, и ужас рукопашной схватки, читался уже не просто страх гибели, а всепоглощающий, парализующий разум и волю, мистический ужас, сокрушающий самую основу человеческого существа. Дисциплина, этот стальной стержень, на чем держалась любая великая армия, лопнула, как гнилая веревка. На ее место пришел хаос.

И в этот самый, идеально выверенный момент, Угэдэй, не изменившись в лице, не дрогнув и бровью, не повысив и на полтона голоса, коротко, отрывисто, как удар острой сабли, бросил своему темнику приказ. Хан слушал звучание эвер бурэ, сделанные из рогов мифических яков, его сердце забилось в ликовании. Низкий, протяжный, леденящий душу, тоскливый вой перекрыл на мгновение и оглушительный лязг чудесного Коня, и рев пламени, и стоны умирающих, и все остальные звуки этой бойни. Этот звук был похож на зов самой смерти.

Вражеское войско, полностью деморализованное, в панике, замешательстве и священном ужасе взирало на золотое, пылающее видение на холме. С левого фланга, на потерявшего волю противника, обрушилась настоящая лавина. Полки были заранее укрыты в складках местности, по воле хитрого и расчетливого ума Угэдэя. Это была свежая, не тронутая усталостью и потерями, отборная, элитная туменная конница — десять тысяч лучших всадников, сидевших на самых быстрых и выносливых лошадях, с обнаженными, отточенными до бритвенной остроты саблями наголо. Они неслись не с дикими, исступленными криками, а с холодной, сосредоточенной, молчаливой яростью, и от этого их атака была еще страшнее.

Удар этой стальной лавины пришёлся точно в сердце уже разлагающегося цзиньского строя. Там, где ещё тлели очаги сопротивления, где отдельные офицеры пытались собрать вокруг себя горстку бойцов.

Монгольские всадники врезались в толпу бегущих, как острые клинки в мягкое масло. Их длинные копья пронзали спины, сабли описывали смертоносные дуги, снимая головы и отсекая конечности. Копыта коней давили упавших, превращая тела в кровавую кашу.

— Режь! Руби! — Раздавались крики требований десятников. — Не давать собраться! Гони их к скалам!

— За моего брата И! — Выл молодой всадник, в ярости разрубая цзиньского знаменосца пополам. — За всех, кто пал у этой проклятой стены!