Павел Гнесюк – Монгольский исполин (страница 1)
Павел Гнесюк
Монгольский исполин
Глава 1. Битва у железных ворот
Воздух в теснине Железные Врата был не просто спертым — он был жидким и тягучим, словно кисель, сваренный из тысяч человеческих испарений, пота, стекающего с разгоряченных лошадиных круп под тяжелыми попонами, и свежей, липкой крови, хлещущей из перерубленных артерий и развороченных ран. Осень выдалась странно холодной. Ранние заморозки сковали траву в долине Хэйшанься, нареченную людьми Железными Вратами.
— Смотрите, собачьи сыновья уже приготовили нам могилу! — Хрипло усмехнулся старый нойон Чагатай, указывая на узкий проход между скал.
— Могила будет их, а не наша, отец. — Спокойно ответил его молодой помощник, поправляя колчан. — Разве может мышь удержать в норе стаю волков?
Воздух в теснине был не просто спертым, он был физически тяжёлым, словно сама атмосфера сгустилась в предчувствии кровопролития.
К этому гремучему коктейлю примешивался едкий, щекочущий ноздри дым от догорающих обозных повозок, подожженных случайными стрелами, и сладковато-тошный запах разорванных внутренностей. Все эти миазмы сливались в одно удушающее, плотное марево, стоящее над полем боя тяжелым одеялом, а в легких воинов оседало металлическим, знакомым каждому ветерану привкусом — привкусом близкой смерти.
Гул битвы был не просто шумом или грохотом — это был оглушительный, всепоглощающий рев, способный свести с ума неокрепший разум. В этот шум вливался лязг десятков тысяч клинков, сталкивающихся в смертельном танце от пронзительного визга легких сабель до глухого, тяжелого стука булав и секир о деревянные щиты, окованные железом.
Сюда добавлялся треск, похожий на сухие ветки, так ломались древки длинных пик и копий, пронзенные стрелами или перерубленные мечами. И над всем этим — человеческий голос. Тысячи голосов. Предсмертные хрипы, полные недоумения и ужаса; яростные, исступленные боевые кличи на монгольском, тюркском, китайском наречиях.
Были слышны отчаянные молитвы, обращенные к разным богам, а еще проклятия, воины швыряли в лица врагам, уже не надеясь выжить, но желая унести с собой в небытие хоть крупицу чужой боли. А под этим всем, как непрерывный басовый фон, — дикое, обезумевшее ржание коней. Кони, почуяв смерть и боль, бились в истерике, вставали на дыбы, сбрасывая седоков, лягались, кусались, и их пронзительные, почти человеческие вопли вплетались в этот адский хор, создавая симфонию чистого хаоса и насилия.
На противоположной стороне ущелья генерал Ваньянь Хэда обходил позиции.
— Запомните, каждый шаг назад — шаг к могилам наших предков! Здесь мы стоим, и здесь умрём, если Небеса того пожелают! — Генеральский голос, охрипший от команды, нёсся над рядами.
— Умрём стоя! — Пронеслось эхом по цзиньским рядам.
— Видишь их "сухие дожди"? Пусть стреляют. Наши щиты выдержат. — Главное не дрогнуть, когда их конница пойдёт в атаку. — Генерал Хэда обратился к своему помощнику, указывая на монгольские знамёна.
— А если пойдут все сразу? — Спросил молодой офицер.
— Тем лучше! — Хрипло ответил генерал. — В этой тесноте их численность будет им могилой. Прикажи "тевэй" быть готовыми к моему сигналу.
Войско Угэдэя, этот великолепно отлаженный механизм, выкованный железной волей его великого отца и отточенный в бесчисленных походах, впервые за долгие годы завоеваний застряло, увязнув, как муха в смоле, в стальной, неподатливой плоти противника. «Железные Врата» — узкое, мрачное горное ущелье, зажатое между двумя скалистыми хребтами. В этот роковой день полностью оно оправдывало свое грозное имя.
Войска империи Цзинь, собрав последние резервы, отчаявшиеся, но не сломленные, построились здесь в глубокую, многослойную фалангу, растянувшуюся от одной скалы до другой. Это была армия, теряющая боевой дух, гигантский, израненный, истекающий кровью, но не сдающийся вепрь, вставший на пути охотников и приготовившийся забрать с собой в царство теней как можно больше монгольских душ.
Длинные, в пятнадцать локтей, пики, щетинившиеся в первых рядах, были подобны иглам разъяренного дикобраза, их наконечники холодно поблескивали в косых лучах заходящего солнца. За этой смертоносной изгородью стеной стояли ветераны в прочных ламеллярных доспехах, с длинными, слегка изогнутыми мечами-дао, их лица, залиты потом и забрызганны грязью.
Лица воинов были искажены не слепой яростью, а холодной, обреченной решимостью. Они знали отступления нет. Позади их дома, их залитые солнцем рисовые поля, их древние храмы и плачущие семьи. Они стояли насмерть, и их молчаливая стойкость была страшнее любого боевого клича.
В монгольском стане Угэдэй слушал донесения разведчиков.
— Каан, они укрепились как крысы в норе. — Офицер стер грязь с лица. — Передние ряды — воины со щитами и пиками, на флангах будут их железные всадники.
— Крысы! — Тихо повторил Угэдэй. — Всё же нужно помнить, даже крыса кусается, когда загнана в угол. Баян, твои лучники начнут первыми. Не жалей стрел, пусть греются под нашим дождём.
— Устроим им баню, Каан! — Старый воин хрипло рассмеялся.
Знаменитые монгольские «сухие дожди» — тучи стрел, выпущенные с идеальной параболической траекторией, они обычно косили вражеские ряды еще до начала ближнего боя, сегодня теряли свою сокрушительную силу. Они с глухим стуком, словно дятел по старому дубу, втыкались в сплошную, плотную стену, окованных железом щитов или со звенящим, насмешливым звуком отскакивали от закаленных шлемов, не причиняя серьезного вреда.
Легкая конница, гордость и бич степняков, их главный тактический козырь, волна за волной накатывала на этот стальной, непробиваемый берег. Это было зрелище одновременно ужасающее и величественное. Тысячи всадников, казавшихся сросшимися со своими лошадьми в единый, идеальный организм, неслись вперед с оглушительным гиканьем и свистом, обрушивая на врага град стрел с близкой дистанции.
Стоило им приблизиться для решительной атаки, вскрыть вражеский строй, как их встречали смертоносные, длинные, как шесты, пики. Битва началась без обычных переговоров. Со стороны монголов прозвучал резкий свист костяного свистка и небо потемнело.
— Щиты вверх! — Заорали цзиньские центурионы. Тысячи щитов поднялись единой стеной. Стрелы забарабанили по ним, словно град.
— Ни одна не пробила! — Крикнул молодой лучник в монгольских рядах.
— Молчи и тяни тетиву! — Огрызнулся его десятник. — Не щит, а душу надо им пробить!
— Они не пробивают! — Раздавалось с цзиньской стороны. — Держать строй! Арбалетчики, приготовиться!
— Ястребы, вперёд! — Ревели командиры, когда понеслись монгольские всадники. — Покажи им, как танцует степной ветер!»
— Вот она монгольская смерть! Приготовить алебарды! — Кричали в цзиньских рядах. — Первый ряд , пригнуться! Второй , ждать команды!
— В руку! Проклятые! — Послышались подобные выкрики боли, когда монгольские стрелы стали находить свои цели.
— Сейчас! "Тевэй", в атаку! — Генерал Хэда внимательно следил за ходом сражения и, увидев момент, закричал. — Бить по их правому флангу!
Тяжёлая цзиньская кавалерия пришла в движение. «За Сына Неба!» — Пронёсся их боевой клич. Лошади, пронзенные насквозь, издавали громкий, разрывающий душу, почти человеческий стон и тяжело, с хрустом валились на землю, увлекая за собой всадников, кого тут же затаптывали копыта их же сородичей или добивали солдаты Цзинь, безжалостно и методично.
Воздух наполнился отчаянным, предсмертным ржанием умирающих животных, хрустом ломающихся под весом тел костей, душераздирающими криками воинов, пытавшихся вытащить ноги из стремян под телами своих павших коней, и торжествующими возгласами врага, почувствовавшего свою силу.
Земля под ногами, еще утром бывшая твердой и сухой, теперь превратилась в кровавую, скользкую, чавкающую грязь, перемешанную с осколками костей, выпавшими на землю синеватыми кишками, выбитыми зубами и обломками доспехов.
— За Сына Неба! — Пронёсся их боевой клич, но монголы не дрогнули.
— Как и думал! — Угэдэй обратился к своему темнику. — Борохул, твоя очередь! Влево, в их бок!
— Слышу, Каан! — Рявкнул великан. — Хуша, за мной! Покажем этим железным куклам, как дерутся мужчины!
Всадники, упавшие с коней, бились в отчаянных, яростных схватках один на один, их крики тонули в общем гуле.
— За Хана! За Вечное Синее Небо Тэнгри! — Неслось с одной стороны. — Тэнгри, прими мой дух!
— Не посрамим землю предков! За Сына Неба! За Императора! — Раздавалось с другой стороны.
Звуки сабель были разными, и каждый опытный воин умел их различать. Глухой, деревянный стук, удар пришелся по щиту. Резкий, скрежещущий визг, лезвие соскользнуло по латам, высекая сноп искр. И тот самый, самый страшный, мокрый, хрустящий, негромкий звук, похожий на разламывание сочного плода, когда острое, как бритва, лезвие рассекало плоть, мышцы, сухожилия и дробило кость. Стоны, хрипы, последние выкрикиваемые имена любимых, молитвы, проклятия, обещания мести — все смешалось в единый, безумный хаос всеобщей агонии.
В ставке Угэдэя, расположенной на высоком, командующем кургане в тылу монгольских позиций, царило гнетущее, тяжелое, почти осязаемое молчание, разительно контрастирующее с адской какофонией, бушующей внизу. Сам Великий Хан стоял недвижимо, его мощная, тучная фигура была подобна скале, его лицо, обрамленное черной как смоль бородой, напоминало высеченную из гранита маску, на нем не отражалось ни тени страха, ни вспышки гнева, ни искорки беспокойства.