Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 9)
Советники разошлись во мнениях о происхождении феномена: одни утверждали, что Ясука имеет божественное происхождение, а другие опасались, что он может быть из демонов; но все сошлись в том, что хорошо бы было иметь такой феномен при дворе – как символ могущества правителя.
Иезуитам тут же дали понять, что правитель хочет иметь Ясуку на службе, а взамен они получат покровительство и свободное передвижение по подвластной территории. Иезуиты радостно согласились и отбыли в путешествие по Японии, а Ясука перешел на службу к Оде Набумаге. Он получил самурайские одеяния, деньги, ему предоставили учителя японского языка. Сам Ясука потребовал, чтобы ему присылали женщин для поддержания боевой формы его организма. Ода Набумаге согласился это делать, не видя в том никакого вреда, но тем самым обрек себя на трагический финал.
Поначалу воодушевленные воины Оды одерживали победу за победой в битвах с другими правителями. Но по прошествии некоторого времени в войсках Оды Набумаге появились признаки деморализации, боевой дух пал, и Ода не мог понять, что же происходит: его лучшие воины ходили, низко опустив головы.
А происходило следующее: наложницы, которые были отправлены к Ясуке, возвращались к другим придворным. Бедные женщины страдали от своей неволи, волею судеб оказавшись в положении проституток, хотя многие из них имели знатное происхождение. Они не могли противиться судьбе, но дух непокорности продолжал жить в них, как и в их сестре из «Тысячи и одной ночи». Они нашли способ отомстить своим поработителям. Женская интуиция сработала безошибочно. Находясь в интимной близости с кем-то из придворных, женщина (все они рано или поздно пришли к этому) лукаво усмехалась или закатывала на секунду глаза – так, что самурай обязательно спрашивал: «Что ты усмехаешься, что не так?» Тогда лукавая женщина говорила с виноватой усмешкой, что после Ясуки трудно насладиться близостью с японцем. Такая брошенная, как бы с сожалением, фраза западала в душу самурая. Он мог крикнуть «Пошла вон!» или сделать вид, что пропустил все мимо ушей, как не заслуживающее интереса, но тревога и сомнение селились в душе. В скором времени женщины, прошедшие через Ясуку, заметили, что их перестали звать к другим придворным, чтобы они облегчили их суровую жизнь.
Среди самураев начался массовый невроз. Никто не мог сказать другим, в чем дело, и каждый переносил свое унижение в одиночестве. Каким бы храбрым и умелым воином ты ни был, но когда тебя говорят, что кто-то лучше тебя в постели, потому что у него больше фаллос, смириться с этим трудно. Так воины Оды Набумаге потеряли силу духа.
Результат не заставил себя ждать. В 1582 году, три лета спустя после того, как нога Ясуки ступила на землю Японии, Ода Набумаге был разбит генералом Акечи Митсухиде. Ода Набумаге совершил харакири, или, по-другому говоря, сепукнул. Ясука, который ни в каких битвах не участвовал, потому что никогда и нигде не учился военному делу, а был прислугой и занимался домашним хозяйством, сбежал к наследнику Оды Набумаге Оде Набатуте. Но и тот в скором времени был разбит, и Ясука попал в плен к Акечи Митсухиде. Он очень надеялся на свой орган, но все обернулось иначе. Генерал Акечи допросил учителя Ясуки, и тот сказал, что его подопечный ничем, кроме саке и женщин, не интересуется и за три года не выучил ни одного японского слова – попросту говоря, туповат.
И тогда Акечи Митсухиде произнес фразу, которая спасла честь японских мужчин и возродила дух самураев: «Чем больше у человека член, тем он глупее! Банзай!» И приказал отправить Ясуку на рисовые плантации. Там след черного слуги теряется…
Тессера «Человек без лица»
Дверь камеры, лязгая железными запорами, как затвором винтовки, открылась. Два охранника втащили безвольное тело, бросили на пол, ничего не говоря, развернулись и вышли. Третий охранник закрыл за ними дверь, так же лязгая замком, как затвором.
Тело пошевелилось и застонало. Петр Яковлевич поднялся с нар, подошел к человеку на полу и присел на корточки рядом:
– Эй, друг, потихоньку поднимайся и ложись на нары. Я тебе помогу.
Человек, лежавший лицом вниз, уперся руками в пол, поднял голову и повернул ее в сторону Петра Яковлевича. Чаадаев увидел, что лица у человека не было.
– Приподнимитесь, я вас поддержу, – Чаадаев потянул человека за подмышки, но тот болезненно застонал:
– Осторожно! У меня ребра сломаны. Сейчас, я сам, – хрипло, прерывисто проговорил человек без лица.
Наконец он с трудом поднялся на четвереньки и, опершись на руку Чаадаева и глухо рыча от боли, перебрался на нары. Он сел на нары как мог глубоко, прислонился спиной к холодной каменной стене.
– Может, ляжете?
– Нет, не могу. Когда я лежу, то не могу дышать.
– Воды хотите? У меня есть немного – тут, в кружке, – предложил Чаадаев.
– Да.
Чаадаев осторожно приложил ее к губам человека на нарах. Тот осторожно перехватил кружку своей рукой и стал пить воду маленькими глотками. Когда он допил все до дна, то опустил кружку и глубоко вздохнул:
– Еще есть?
– Нет. Больше нет.
– Спасибо. Какие маленькие радости! Воды попить…
Чаадаев молча принял кружку и так же молча поставил ее на свою постель.
– Надо мне собраться с силами. К утру меня расстреляют, – спокойно сказал сосед.
Чаадаев молча посмотрел на него и так же спокойно сказал:
– Нет, вас не успеют расстрелять. Вы сами умрете: здесь, в камере. А меня, кстати, обвинят в вашем убийстве, чтобы не освобождать.
Человек без лица чуть помолчал, пропуская через себя информацию, а потом спросил:
– Откуда ты это знаешь? Или ты и правда хочешь меня убить?
– Нет, убивать вас я не хочу. Я знаю будущее, – как можно проще ответил Чаадаев.
– Еще совсем недавно я подумал бы, что вы сумасшедший, но сейчас, перед смертью, меня ничего не удивляет, и все кажется возможным… – Помолчав, человек без лица спросил: – Как тебя зовут, кудесник?
– Чаадаев, Петр Яковлевич.
– Однофамилец друга Пушкина, – уверенно сказал человек на нарах.
– Нет, не однофамилец, а тот самый и есть, – спокойно ответил Чаадаев.
– Хм, – чуть потянул с ответом человек на нарах. – А как это может быть?
Он спросил это, не пытаясь высмеять собеседника или унизить его своим полным неверием. Просто ему хотелось знать: если это возможно, то как?
– Ведь вам же должно быть около ста пятидесяти лет…
– Вы правда хотите знать? Предупреждаю: это не для слабонервных.
– Меня сейчас трудно удивить. Что может быть хуже смерти? – человек на секунду задумался, а потом добавил: – Хуже смерти может быть только долгая мучительная смерть. Рассказывай!
– Слушайте, командарм…
– Ты знаешь, что я командарм. Ты провокатор? Тебя ко мне подсадили? – с горечью спросил человек без лица.
– Тяжелое начало. Одно из моих основных наблюдений здесь, в этом времени, в этой революции – это то, как люди отвергают здравый смысл. Просто глобальное отречение от здравого смысла, уход в бред!
– Говорит человек, который утверждает, что знает будущее, – в тон Чаадаеву отозвался человек без лица.
Петр Яковлевич усмехнулся:
– Согласен, звучит парадоксально. Парадоксально и смешно. Но посудите сами. Что от вас может быть нужно провокатору? Вас, так называемого легендарного командарма Гражданской войны, пытались заставить сознаться в том, чего вы не делали. И, перебив все кости, отбив все внутренние органы до такого состояния, что до утра вы не доживете, заставили-таки сознаться в этом. Что еще от вас нужно? Вы все подписали.
Человек без лица молчал. Чаадаев тоже.
– Говори, Чаадаев, говори! А то я уплываю.
– Так вот. Однажды ко мне явился ангел. Он объявил мне, что за свои письма я должен буду прожить тридцать три жизни. Они будут протекать одновременно в прошлом и будущем. Прошлое и будущее относительны – они тоже настоящее. Сейчас, здесь для нас с тобой, скажем, две тысячи двадцатый год – будущее, а семнадцатый год этого столетия – прошлое. Но для меня, который сейчас в две тысячи двадцатом году, сегодня и здесь – прошлое, а для меня в семнадцатом году сегодня – это будущее. Получается замкнутый круг. Получается, что я уже пережил сегодня с точки зрения меня из две тысячи двадцатого года, и поэтому я знаю, что произойдет.
– Послушай, Чаадаев, получается, что мы с тобой уже разговаривали, и еще будем разговаривать, и так до бесконечности… Зачем все это? Допустим, это не бред сумасшедшего, а все так. Зачем жить и переживать все опять и опять? Ты и так знаешь, что будет…
– Я знаю, что будет, но не знаю, почему. Ангел сказал, что я должен найти что-то вроде рецепта – идею того, как должна быть устроена жизнь в нашем государстве. Не во всем мире, а только в нашем государстве. И если я не найду этого решения за тридцать три жизни, этот рецепт уже будет не нужен.
– И что, нашел?
– Нет. Пока пытаюсь понять, почему все идет вкривь и вкось. Что сводит людей с пути? Почему они отвергают здравый смысл? Это моя методология: сначала понять, что не так.
– Если бы мы с тобой разговаривали на свободе, где-то в другом месте, я бы не стал продолжать беседу, потому что ты сумасшедший. А здесь – ничего: отвлекает! Все так болит…
– Допустим. Но я со своим сумасшествием хочу установить реальные факты.
– Например?
– Например, факт, что мы сидим в этой камере, оба по выдуманным обвинениям, мы ничего не делали из того, что нам вменяется. Факт? Факт.