Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 10)

– Факт, – согласился человек без лица.

– Следующий вопрос сложнее. Что такого мы сделали в жизни, что оказались здесь?

– Ничего. Ничего такого мы не сделали, – уверенно ответил командарм.

– Мы уже установили с вами и согласились, что не совершали преступлений, которые нам вменяются. Это понятно. Но что-то пошло в наших жизнях не так, и мы оказались здесь. Это итог нашей жизни. Почему мы здесь?

– Нас оклеветали, – хрипло сказал сосед Чаадаева.

– Конечно, – согласился Петр Яковлевич. – Вы опять возвращаетесь к тому же. Я могу вам сказать, почему меня арестовали. Я никогда политикой не занимался, в Гражданскую меня, правда, один раз расстреляли, но это отношения к делу не имеет.

– За кого воевал?

– Ну, уж не за вас, конечно.

– Хотя бы честно. Не испугался, – с некоторым уважением отозвался человек без лица.

– Чего бояться? Короче, я полюбил женщину, а она полюбила меня. И вся история. А ее начальник все домогался ее и когда узнал, что у нас отношения, написал на меня донос, чтобы убрать меня с дороги. Вот и вся моя вина: я полюбил Елену, красивую умную женщину. Так я стал англо-французско-японским шпионом. Ваша история более интересна: вы известный военачальник, обвиняетесь в подготовке дворцового переворота, подготовке убийства Сталина и верхушки партии – прямо исторический роман!

– Я ничего не готовил.

– Повторяю в который раз: конечно, нет. Но почему вы здесь? Вы, который эту революцию делал, который ее плоть и кровь, – вы здесь: переломанный, перебитый. А дальше – самое интересное. Когда реальность начнет теряться. Скажите мне честно – честно, как можете, изо всех сил честно: такое было бы возможно при царе? Могло ли такое случиться тридцать восемь лет назад? Что скажете?

В камере повисла тишина. Где-то в коридоре глухо прогремела закрывающаяся дверь.

– Ты, Чадаев, все в одну кучу валишь. Наши личные дела – и вещи исторического масштаба. Царь был главой эксплуататорского класса. Все эти помещики, фабриканты, дворяне пили людскую кровь, всех держали без прав и будущего. Это были паразиты на теле трудящегося народа! А наши жизни – они частность. Идет борьба, надо сохранить завоевания революции любой ценой.

– Но на вопрос ты, командарм, не ответил. А именно: возможно ли было такое при царе, когда людей берут ни за что и прислоняют к стенке? Ответь, было ли такое при ужасном царизме?

В ответ Петр Яковлевич услышал тяжелое дыхание.

– Я тебе сам отвечу: не было такого при царизме. Не было.

– У царизма не было будущего, – отозвался командарм.

– Так его и у коммунизма нет, – тут же парировал Чаадаев.

– Заткнись, гад! – яростно прохрипел человек без лица. – Были бы силы, я бы тебя собственными руками удавил!

– Хорошо, я больше не буду злоупотреблять вышей немощью. Но напоследок скажу: крестьян, как скот, согнали с земли и отправили в Сибирь, а оставшихся закрепостили. Голодом страну проморили так, что миллионы умерли. Людей невинных сажают и стреляют направо и налево. И, главное, рта открыть нельзя! Ради чего?

– Заткни свое хлебало поганое!

– Главное не это! А то, что вы не можете – физически не можете – принять факт, который противоречит вашей догме. Если бы у вас были силы, то вы убили бы меня сейчас. Я преподношу вам факты, известные всем, хотя и скрываемые, но вы не способны их принять. И я думаю, что в этом одна из загадок человеческого несчастья, особенно здесь. Все. Отдыхайте.

– Я верю в революцию, верю в коммунизм. И я знаю, что красные победят белых и в Германии, и в Англии, и в Америке!

Чаадаев молча лег на спину, чуть гримасничая от боли в ребрах, положил обе руки на живот, осторожно вздохнул, как бы проверяя способность дышать свободно, а потом громко сказал:

– А в Америке белых разгромят черные.

Тессера, в которой Петр Яковлевич Чаадаев убеждается в старой истине, что историческая трагедия второй раз повторяется в виде комедии

Джеймс Холмс, исполнительный директор Большой Американской Компании (БАК), вел экстренное заседание совета директоров.

– Господа, я собрал вас, чтобы сообщить, что идет ИДИ (DIE)1, а вы не проявляете никакой инициативы по формированию плана для его внедрения!

По глазам присутствующих Джеймс Холмс понял, что эти самые присутствующие не врубаются, о чем он говорит.

– То есть вы совсем зажрались и уже не видите, что происходит в мире. Ну что, совсем не понимаете, о чем я? Совсем не хотите замечать, что за окном ваших кабинетов происходит? Сидите, смотрите на мир с сотого этажа своих офисов – вниз, где копошатся маленькие люди, и отказываетесь принять реальность?

– Джим, о чем ты сейчас? – спросил финансовый директор. Он был самым смелым из всех – просто по факту того, что был финансовым директором. Средних лет мужчина с седой головой, высокий, подтянутый, очень спокойный и рассудительный, никогда, ни при каких обстоятельствах не выходил из себя – он умел держать себя глубоко в себе.

– Билл, ИДИ (DIE) от самого федерального уровня! – почти прокричал Холмс.

– DIE? ИДИ?

– Равенство, разнообразие, инклюзивность!2

– А, в этом смысле? – облегченно вздохнул финансовый директор, а за ним и все остальные присутствующие.

– Зря отмахиваетесь. Через две недели придет комиссия из Конгресса. Будет проверять, как у нас обстоит дело со всем этим. А что у нас?

– А что у нас? – отозвался директор по связям с общественностью. – Мы выделили дополнительные средства для распространения рекламы нашей компании, в роликах присутствуют все группы: люди разных рас и взглядов, весовых категорий, даже дебилы есть.

– Сам ты дебил! – оборвал его исполнительный директор. – Свои ролики можешь скрутить и засунуть себе в жопу. Ролики рекламные! Все намного серьезнее.

Вопросы стоят такие: сколько у вас представителей разных групп в совете директоров? сколько африканцев? сколько фриков? сколько бл… й? сколько краснокожих? И их всех вместе должно быть больше, чем нас. Понятно? А что у нас? Получается, что у нас системный расизм! Осталось две недели. И замечу: кто борется с системным расизмом, тот получает федеральные фонды и разного рода пакеты льгот. На это выделены миллиарды и миллиарды. Понятно?

– Мы можем составить четкий график с конкретными датами, когда и кого мы будем брать в совет директоров, – оживился финансовый директор.

– Этого мало. Мы слишком светимся. Кто у нас из меньшинств? Ни одного «ПÓКа»,3 ни одного фрика и даже толстых нет. А мы – Большая Американская Компания. Можно сказать, самая большая.

– У нас есть Чанг – он может сойти за цветного, – вмешался директор отдела кадров.

Энди Чанг был директором международного отдела.

– Курт, о чем ты говоришь? У Чанга айкью выше, чем у тебя, – огрызнулся исполнительный директор.

– У нас есть еврей – Сэм Фильштейн, – вставил директор по связям с общественностью.

Фильштейн был ответственным за инвестиционную стратегию компании.

– Да, это находка! Молодец! Ты явно недопонимаешь, о чем мы говорим. Еврей крутит деньги, причем большие. В чем тут ИДИ? Еврей без денег – как деньги без еврея. Нет, дорогие мои, чрезвычайная ситуация требует чрезвычайных мер. Нужно выискивать внутренние резервы. Это аврал! И поэтому надо быть готовым к жертвам.

В зале для совещаний воцарилась гробовая тишина, так что было слышно приглушенный шум стоэтажного каньона улицы.

– Значит, так, – почти зловеще проговорил Джеймс Холмс. – Ты, Бен, – обратился он к директору по связям с общественностью, – завтра объявишь, что ты женщина. Ты меня понимаешь?

– То есть как?

– Сделаешь официальное заявление: ты понял, что на самом деле женщина, и хочешь официально поменять пол. Что тут непонятного? Ты становишься трансом и остаешься в совете директоров.

– Помилуйте! У меня жена и четверо детей! Как я им объясню? И я не хочу менять пол!

– Твоя жена любит летать в Париж на частном самолете, барахло покупать? А твои детки любят слетать во Флориду или Калифорнию на арендованном самолете – травки покурить, со всякой шантрапой пошляться? Золотая молодежь! Мы тебе к годовому бонусу два лимона подбросим.

– Пять, – тут же парировал Бен.

– Четыре. И это мое последнее слово, – отрезал исполнительный директор.

Все поняли, о каких жертвах говорил Холмс. Тишина в офисе стала гнетущей, всасывающей все в себя наподобие глубокого вакуума. Все наружные звуки попадали в пространство офиса и там исчезали бесследно.

– Нужны фрики. Спрашиваю напрямую, чтобы избежать лишней суеты. Есть ли среди вас скрытые фрики? Это шанс выйти из шкафа. И сделаете доброе дело, – почти добродушно сказал Джим. – Нужно двое.

Немая сцена в вакууме тишины обрела гипсовую твердость, когда среди этого полного окаменения с вселенским грохотом, нарушающим мироуклад, вдруг поднялась рука пресс-секретаря.

– Молодец! Все это и так знали, а теперь ты можешь не скрывать. И заметь: всем хорошо! Но нам нужен еще один. Добровольцы есть?

Добровольцев не было.

– Хорошо. Кто у нас подойдет?

Все, кроме тех, чья роль уже была определена, сидели, потупив взгляды и опасаясь смотреть Холмсу в глаза.

Исполнительный директор Джеймс Холмс обвел взглядом всех присутствующих и остановился на директоре по ИТ.

– Фил! Говоря современными терминами, ты страдаешь от лукизма и эйжизма: красивый и молодой. Тебе и быть пидором.