Павел Гигаури – Тридцать три жизни (страница 7)

Василий Петрович заволновался: «Вот Чадаев завернул! Если Фрумкин враг, то он, понятное дело, делал свое вражье дело, очернял честных граждан. А тогда получается, что он, Василий Петрович, заодно с врагом Фрумкиным, поскольку вел дело… Надо либо придерживаться того, что Чадаев все равно враг, либо сваливать все на мертвого: мертвый ничего уже не скажет, к тому же, гнида он был большая».

– Ну, невинный ты или виноватый, мы разберемся. Но не сейчас. А сейчас, товарищ следователь, отправьте арестованного обратно в камеру, чтобы он не мешал нам работать.

Василий Петрович поспешно вызвал конвой. Конвоир явился быстро, получил приказ отвести арестованного обратно в одиночку и жестом скомандовал Чаадаеву встать и начать двигаться к двери.

Когда тот поднялся, то увидел полную панораму распластавшегося Фрумкина, лежащего с точки зрения живых в нелепой позе. «Большая сволочь он был, – подумал Петр Яковлевич. – И отчего римляне придумали, что о мертвых либо хорошо, либо ничего? Ерунда это! Про мертвых надо говорить правду. Надо всегда говорить правду».

Дверь камеры за Петром Яковлевичем закрылась, издавая звук, поселившийся в застенке с момента, когда застенок появился в человеческой истории. Можно предположить, что эта устрашающая мелодия неволи не менялась со времен Иосифа в египетской тюрьме, Сократа – в афинской, Джордано Бруно – в тюрьме инквизиции и далее везде; антизвук, сопровождающий спуск в антимир. Петр Яковлевич остался один в крошечном помещении без окон длиной метра четыре и шириной метра три.

«А зачем в одиночной камере вторая кровать? Уж не для экономии места! А для того, чтобы можно было делать подсадку», – подумал он с некоторой грустью. Чернил и бумаги не было. Значит, надо заняться медитацией, пока не появится подсадка, если вообще появится. Отправиться скитаться по безграничной Непрерывности, оставив тело заложником данного места и времени.

Чаадаев смотрел на две узкие деревянные лежанки вдоль правой и левой стен, и к нему пришла простая мысль о том, что в прошлый раз он выбрал левую, хотя спать больше любит на правом боку. Однако таким образом он поворачивается спиной к камере, а это неразумно: нужно лечь на правую. Петр Яковлевич сначала сел. Матраца не было – только голые доски. Надо лечь так, чтобы кости своими острыми углами ни во что не упирались – с этого начинается искусство медитации.

Он осторожно лег на спину и начал подбирать такое горизонтальное положение, чтобы уменьшилась боль – от досок лежанки, от выбитых зубов, от дважды разбитых опухших губ. Все эти мелкие боли не складывались в одну большую, нестерпимую, доминирующую боль. Чаадаев знал, что есть острая боль; Боль с большой буквы; боль, выжженная в мозгу каленым железом; боль, которая не отпускает мысли от себя ни на шаг… Тогда не то что медитировать – ни о чем другом думать нельзя; мозги – как собака на коротком поводке, которую нещадно лупят палкой, а она, бедная, извивается в своем ошейнике и никуда не может убежать, не может как-то избежать боли.

Боль – обычная физиология, красный флажок, указывающий, куда не надо заходить, чтобы выжить; большая надпись в мозгу, сделанная языком нервных импульсов: «Сюда не ходи!» И не просто надпись, а еще энергия, чтобы быстро отскочить, отпрыгнуть, отдернуть: все имеет смысл с точки зрения эволюции – это разумное ограничение. И вот человек, используя свой разум, делает боль оружием, превращает себя в раба. Страх боли или желание причинять боль другому существу – суть одно и то же.

Чаадаев растянулся на досках, стараясь сначала напрячь каждую мышцу в теле, а потом расслабить ее. Пришлось поправить складки пиджака на спине, и опять чуть потянуться, и опять расслабить все мышцы, чтобы сила земного тяготения овладела телом и тело стало производным гравитации: никакой внутренней воли для напряжения мышц, только совокупность притяжения вниз и естественное натяжение мышц и сухожилий. Дыхание ровное, неглубокое, само собой разумеющееся, – пульсация в гравитационном поле. Вот Я, Чаадаев Петр Яковлевич – расплывчатое, непонятное даже самому себе, – начинает выделяться из собственного тела. Тело выпало в осадок, оставшись без своего Я, а Я зависло где-то совсем рядом с телом. Боль, голод, холод остались с телом. Теперь надо собрать Я в одну точку – такую, в которой размер уже не может быть определен, в условную точку пространства. Это сделать непросто: все мысли без исключения должны остановиться, все должно замереть, и тогда, без движения, начнется свободное падение в глубину Непрерывности.

Тессера, в которой Петр Яковлевич Чаадаев столкнулся с проблемой счастья

– Петруш, ты проснулся?

– Не знаю. Из такого кошмара выпрыгнул, что до сих пор не могу понять, где я и сплю еще или уже нет…

– Открой глаза, тогда станет легче.

Петр Яковлевич почувствовал шевеление рядом, а потом – дыхание жены на своем лице. Этот легкий ветерок, рожденный в чреве женщины, лежащей совсем близко, сначала вошел в нее со вздохом, потом там, внутри, обогатился теплом тела, ее мыслями, переживаниями, любовью к детям, радостью нового дня и с плавным выдохом проплыл по щеке Чаадаева, передавая ему все свое содержание.

– Лена, какая ты красивая! – тихо отозвался Чаадаев.

– Петруш, ты врунишка! Ты даже глаза не открыл! – тихо засмеялась жена.

– Зачем мне их открывать? Я вижу все своим внутренним оком, – отозвался Чаадаев.

– Хорошо. Ты открывай свои наружные очи, а я, пока индейцы или пираты – или кто они сегодня? – спят, пойду и заварю кофе. И, может быть, мы вдвоем спокойно посидим.

– Ты чрезмерно великодушна и излишне оптимистична. Но попытка не пытка, – сказал Чаадаев и содрогнулся всем телом.

– Ты что, Петруш?

– Ничего. Ленка, если я сейчас открою глаза, то варить кофе ты уже не пойдешь, – предупредил Чаадаев.

– Поняла. Убегаю!

Петр Яковлевич почувствовал движение, отброшенное одеяло – остальное он мог себе представить. Вот его жена легко выпрыгивает из кровати, на ее теле – полупрозрачная ночная рубашка. Она подхватывает лежащий на пуфике рядом с кроватью темно-синий шелковый халат, легко набрасывает его на себя, ловким движением продев руки в рукава, и завязывает пояс на чуть выдающемся животике.

Только тут Чаадаев открыл глаза: он был прав. Жена стояла в халате, готовая выпорхнуть из спальни. «Этот халат очень идет к ее глазам», – подумал он, не различая спросонья цвета глаз жены, а просто зная это, как очевидную истину.

– Все, убегаю. Ты хочешь кофе сюда или придешь сам?

– Сам приду.

Какая она хорошая! Как с ней хорошо!

Чаадаев посмотрел в большое окно напротив кровати: солнечный свет освещал макушки сосен, и в этом свете он увидел облако сосновой пыльцы, проплывающее перед домом: оно, переливаясь и клубясь в лучах желтого солнца, растворялось в окружающем воздухе.

«Сколько всего мы вдыхаем, не ведая о том! Сколько всего входит в нас полезного и вредоносного, а мы совсем не имеем представления об этом. Если это не пахнет, не жжет и не клубится, то это что? Полезно или не смертельно? Вот эта пыльца или частички чего угодно входят в наши легкие, кровь, находят свои рецепторы и активизируют в теле что-то ответственное за молодость, радость, счастье? Или депрессию и отчаяние?

Воздух, которым мы дышим, достается нам вместе с работой, которую мы выбираем, с жильем, которое покупаем или снимаем, с жаждой нового, которая влечет нас по свету. Все, что необходимо нам, как воздух, определяет воздух, которым мы дышим. В этом есть что-то подозрительное, какой-то подвох. Может, воздух определяет в нашей жизни значительно больше, чем мы думаем и знаем? И"воздух родины» подразумевает не фигуральное значение этого выражения, а самое буквальное?

Ладно, пора вставать и пить кофе с Ленкой – Еленой, моей женой, с которой так хорошо и с которой я так счастлив. Да, надо вставать и наслаждаться своим счастьем. Да здравствует сосновая пыльца!»

Чаадаев медленно выбрался из кровати, пошел в туалет. Мочевой пузырь – какая проза, чистая физиология! Но если он перестанет работать и раздуется до немыслимых пределов, то думать о философии не получится. Нормально работающий мочевой пузырь – недооцененное счастье, которое осознаёшь, только когда потеряешь. Да здравствует мочевой пузырь, а вместе с ним – глаза, желудок, задница, легкие, сердце и сосуды, мышцы, кости и зубы! Да, и зубы, потому что когда их выбивают, это создает кучу неудобств.

Чаадаев потрогал языком свои зубы: все они были на месте. Он стряхнул с себя мелкую дрожь, пробежавшую по плечам в разные стороны.

Петр Яковлевич надел халат и отправился к жене. По утрам они пили кофе, сидя в креслах за небольшим столиком у окна друг против друга. Лениво рассматривали новый день и перебрасывались фразами. Часто произвольно брошенные слова складывались в разговор на неожиданную тему, и неважно, о чем он был, но в течение этой беседы оба окончательно просыпались – это и было началом дня.

– Что за кошмар тебе приснился? – спросила Лена полусонно.

– Да так, какой-то бред. НКВД, меня били, хотели, чтобы я отказался от своего года рождения, а я, естественно, не отказывался, и прочая ерунда. Но ощущение в теле такое, как будто меня били взаправду.

– Какой кошмар! Бедный мой Петруша! Твой год рождения преследует тебя даже во сне… Но ты не переживай: сон развеется с кофе, – успокоила его жена.